— Я знаю это чувство. — Магда глубоко вздохнула. — Когда муж ушел, Джонни не отходил от меня. Придет после школы, возьмет тетрадки, книжки, примостится рядом, уроки делает или что-то читает, или истории какие-нибудь рассказывает, а я лежу — пустая оболочка, выпотрошенная уж не знаю кем, и ничего не могу с собой поделать — ни отреагировать, ни пожалеть. И временами такое дикое желание накатит... чтобы мальчик мой ушел, чтобы не глядел с непереносимой тревогой, не в силах я выносить тревогу ребенка своего — пусть кто-нибудь защитит его от меня... Иногда скажу: «Сынок, ступай на улицу, поиграй во дворе...», и он уйдет ненадолго, но уже через полчаса вернется и сразу ко мне: «Мама, ты плакала? Опять плакала?», — и прижмется, — «Мама, мама, я же с тобой...» — и тоже расплачется, и в следующий раз — ни за что не выйдет гулять.

— У тебя есть Джонни, у меня... был Артур. Мы в ответе за тех, кто любит нас. Я не понимала этого раньше. А если бы поняла, все могло быть иначе. Депрессия — своего рода беспамятство, когда забываешь о ближнем и только собой мучаешься. Ведь, в сущности, что, кроме любви и жалости, реально между людьми в этом мире? Ничего. Все остальное — от больного воображения и эгоизма.

— И депрессия от эгоизма? — спросила Магда.

— От эгоизма. И от неверия... Это я по себе знаю.

Женщины вышли из сквера и оказались на небольшой площади, окруженной скамейками, покрытыми легким снегом. Продрогшие голуби, сгрудившись, клевали разбросанные кем-то свежие пшеничные зерна. Рано темнело. Огромный тусклый шар стремительно двигался по небу вниз, казалось, вот-вот упадет он на порочный город и загорится земля, и людям в последний миг откроется главный смысл, и они возропщут, но изменить что-нибудь будет поздно — их время кончится.

Магда, потрясенная рассказом Нессы и своей личной трагедией, представившейся вдруг в совершенно ином свете, будто кто-то повернул ее жизнь, как кристалл, и представил на обозрение грань, абсолютно незамеченную прежде, о существовании которой она даже не догадывалась, молчала.

Они остановились посреди площади, наблюдая грандиозное, величественное зрелище: рассыпанные по горизонту багряные идеально симметричные лучи, розовые бутоны облаков и небо, воспламенившееся на западе и синеющее до черноты на востоке.

«Интересно, какие закаты в Эквадоре?» — подумала Несса и представила, что Артур в эту минуту наблюдает вот это же самое заходящее солнце — в Кито, как и в Нью-Йорке пять вечера — одна широта, совпадение времени, но совпадение ли чувств? Вспоминает ли он ее? Как странно, странно, странно... Не видеть его, не говорить, не ощущать неповторимое тепло рядом — и все же мечтать непрестанно, как об ушедшем волшебном сне....

— Ты любишь его? — будто прочитав Нессины мысли, ласково спросила Магда.

— Люблю. За страдания, которым стала причиной. Мне трудно это объяснить, но в ту минуту, когда он шел на террасу после моей выписки из клиники, я ведь только спину видела, он плакал, и спина у него дрожала, — но, сколько муки... в одну лишь минуту... как карточный домик, прежний мир рухнул, и, будто пелена спала с глаз, все обнажилось — моя ложь, мой эгоизм, измена и то, через какие муки я заставила его пройти. Сколько он вынес из-за меня! Я тогда заглянула в свою совесть, как в колодец, и ужаснулась. Знаешь, Магги, как это страшно — заглянуть в свою совесть...

Знала ли Магда? Конечно, знала. В ней самой, особенно остро сейчас ощущала она, жило нечто гадкое. И если осмелиться взглянуть, как выразилась Несса, в тот колодец, то, что в нем прячется? Неуемное, не поддающееся никаким уговорам, желание мести.

— У меня внутри тоже черти завелись, — тяжело наконец выдохнула Магдалина. — Как у Марка (в первый раз назвала бывшего мужа по имени) эта женщина появилась, я сильно поменялась. А может, это и было во мне, только скрывалось до поры до времени. Я мстить им хочу. Обоим — ему и его новой жене... Наказать хочу... Жестоко наказать... И ничего с этим желанием поделать не могу.

Снег кончился. Они дошли уже до Пятой авеню, улицы оживились, люди торопились к местам отдыха — ресторанам, кафе, скамейкам в сквериках.

— А ты снеси месть Богу. Доверься Ему, — сказала Несса.

— Легко сказать — снеси. Да как же снести? Это же не вещь. Отрава. Иногда, кажется, дышу ею.

— А ты молись. Вместе молиться будем, хочешь?

Магда пристально посмотрела на Нессу, взгляд ее осветлился, стал прежним — мягким, заботливым.

— Ну почему я верю всему, что ты говоришь? — улыбнулась она. — Конечно, давай вместе молиться. С тобой, мне кажется, я смогу... Ну почему мне так спокойно, когда ты рядом? В чем твой секрет, солнышко?

Но Несса не ответила, она смотрела на прозрачную молодую, только что показавшуюся луну: секрет, он и есть — секрет...

* * *

В приюте уже закончился ужин, и постояльцы разбредались по углам, унося с собой сбереженные на ночь бутерброды и тяжелое тупое неосознанное уныние — отбывал в небытие еще один бессмысленный день их бесцельных жизней. Не доходя до дверей бокса, Ванесса и Магда услышали, что там был в самом разгаре очередной скандал.

— Нет, вы посмотрите на нее, — гневно восклицала Анжелика, тыча пальцем в угол, где, набычась, сидела угрюмая Робин. — Вы посмотрите на нее! — уже обращаясь к вошедшим, крикнула она еще громче. — Нашелся пуп земли! Ей кушать хочется, а другим нет, ей все можно, а другим нет...