— Вы это о себе говорите?

— О себе. Я, мисс, в прошлом только тем и занимался, что переставлял пешки — и так, и эдак — в удивительно занимательной игре за физические удовольствия и чувство превосходства над другими. Я был такой заядлый игрок, что мог и душу свою поставить на кон, не раздумывая, только бы не проиграть. Но если играешь по правилам, обязательно страх появится. Сначала, верите ли, он приходит, как легкий укол в самую сердцевину — одно мгновение — и отпустит. Потом укол заменяется инъекцией, а это уже более длительный, серьезный процесс, и введенный в кровь страх — не знаю, кто уж тот «доктор» — начинает свою разрушительную работу, пока не вгонит тебя в панику. Знаете ли вы, мисс, что такое паника? — и бездомный криво усмехнулся, на лбу его вдруг выступила испарина. — Это предупреждение смерти, целенаправленный ее визит, — он поднял палец вверх, он очень волновался, — у тебя перехватывает дыхание, колотится сердце, и жизнь дрожит в тебе от крайнего, чрезвычайного ужаса и, кажется, вот-вот оборвется, и все вещи сходят с привычного места, смещается все, даже земля с оси... А потом ты не спишь по ночам, и в случайных обрывках сна, отбивая дробь телом и зубами, не прекращаешь переставлять фигуры и искать ходы-выходы. Не хочешь, а переставляешь. Не хочешь, а ищешь...

— Но вы ведь вышли из того состояния, — переживая за собеседника, сказала Несса, поражаясь тому, как точно он описал приступы необъяснимого панического ужаса, пережитые в прошлом множество раз и ею. Ей стало вдруг жаль бездомного, и она почувствовала еще больше расположение к нему.

— Вышел. Собрал котомку и вышел. И дом, так называемый, со всей начинкой жене оставил и ее любовнику. Облагодетельствовал... — и незнакомец засмеялся коротким, прерывистым смехом.

«Сумасшедший, — подумала Несса. — Юродивый, в лучшем случае». Но почему-то не хотелось уходить.

— Вы знали, что у вашей жены был любовник? — спросила она.

— Знал. Партнер мой по бизнесу. Кстати говоря — русский. Он меня Тимофеем называл. Говорил, что Тим, как меня все называли раньше, — собачье имя, а Тимофей звучит солиднее. Ну, в этом я с ним согласен.

— Вы шутите, но вам, наверное, очень больно говорить об этом, — спросила Несса.

— Нет, уже не больно. Когда другому прощаешь, самому легче.

— Вы их простили? Простили жене измену?

— Простил, простил, давно простил. Как за порог переступил, так и простил...

— Наверное, вы не любили ее? Если любишь, не легко простить.

— Думаю, наоборот, мисс. Если не прощаешь, значит — не любишь... Прощение, насколько я понимаю — это выборочная память. Выбираешь помнить о человеке только хорошее. А я о жене моей бывшей много хорошего помню, — Тимофей улыбался и подносил к губам невидимую руку для поцелуя. — Я встретил ее на школьном вечере. Она стояла одна в сторонке ото всех, даже от подруг, — тихая такая, маленькая, как Дюймовочка, в платье в мелкую клеточку, в шляпке, и озиралась по сторонам, и краснела и волновалась, что ее никто не пригласит на танец. Она такой невинностью светилась, что мне плакать хотелось, а не танцевать. Я все же подошел... — и человек вдруг встал со скамейки и наклонился к Нессе, и протянул ей руку в ожидании ее руки в ответ, и Несса, подчиняясь странному чувству, подвинула свою с открытой ладонью, и ощутила легкий поцелуй в самой середине, где сходятся линии, где тайный рисунок, где жизнь и смерть существуют не в последовательности, а происходят одновременно и переливаются одна в другую...

Тимофей сел и замолчал. Он, казалось, все еще пребывал на школьном вечере, такими мечтательными и влажными были у него глаза.

«Вот оно — все объясняющая, границы сокрушающая, непреодолимая похожесть судеб», — думала Несса, — и ее личная — не больше и не меньше, не трагичнее и не комичнее любой другой. Разве не передвигала и она, как этот чудак, фигуры — нет, не в игре, как ей кажется теперь, а в страшном сне, — и не передвигалась ли сама тщетно — в иную страну, к другому мужу, с другим именем, языком, — а всего-то и нужно было, что проснуться...

— В первые годы, — наконец, сказал Тимофей — она была, как ребенок, совершенный ребенок. Я ужасно любил ее. Потом у меня пошли деньги, большие деньги, уж не буду рассказывать, как и откуда. Это отдельная история... Но когда пошли большие деньги — все поменялось. Вот от этого я убежал, мисс, от перемен. От того, что меняется, движется, торопится, несется в никуда, и все по одному и тому же кругу, словом, как в колесе, вверх — вниз, вверх — вниз, и нет покоя. Убежал от меняющегося к неизменному. Оказывается, покой только в том, что неизменно, мисс, в Том, Кто неизменен.

— Вы верующий? — поинтересовалась Несса, но уже знала, что человек, с которым она сказала всего несколько фраз, был верующим — светилось в нем что-то изнутри, и рядом с ним, несмотря на его обветшавшую одежду и неряшливый вид, было уютно и тепло. Она знала эти признаки людей по-настоящему верующих — светлость, уют и теплота.

— Верующий, — подтвердил он. — И всегда им был. Но раньше думал, что Бог где-то там далеко и высоко, а сейчас верю, что даже самый малый и ничтожный человечек, такой, как я, по образу Божьему сотворен и законное Его продолжение. Это, как картина и художник, роман и писатель, творение продолжает творца. Но здесь, — и он приложил руку к сердцу, — Бог и человек, особая связь, потому как у картины и романа есть начало и есть конец, а у человека есть начало, но нет конца.

— Вы имеете в виду — душа человеческая бессмертна?

— Бессмертна. И вот простое тому доказательство: мне иногда странно глядеть на себя в зеркало — на меня из зеркала старик смотрит, а я себя совсем стариком не чувствую. Если отбросить весь этот житейский опыт — я, в сущности, себя чувствую ребенком. И многие так — поговорите со стариками — они вам то же самое скажут. Детскость души до старости и есть доказательство ее бессмертия.

— И чтобы понять это, нужно уходить из дома?