— Не знаю. Кому — как. Я выбрал уйти. Спуститься пониже. До уровня земли и подземелья. Оттуда падать некуда.

— Вы под землей живете? — Ванесса знала понаслышке, какое огромное число людей в Нью-Йорке обитает в катакомбах, в сабвейных пеналах, в cat’s cages на сленге самих бездомных — отсеках между станциями метро, в ограждениях железных линий.

— В некотором смысле да, под землей.

— И вам не страшно?

— Мне было страшнее наверху. Там у меня всегда голова кружилась, до отчаяния. Верите ли, мисс, но определенная степень отчаяния необходима, чтобы человек себя и Бога познал. Я бы даже сказал, что нужна большая степень. Очень многие испытывают это чувство, но продолжают функционировать самостоятельно, делая вид что «не так уж все плохо». Это все равно, что падает человек в лифтовую дыру небоскреба и летит вниз — пролет за пролетом, пролет за пролетом, а потом — раз! — и хватается за случайную веревку, и балансирует в нескольких метрах от дна. И думает: «И все же я не на дне». Я был удачливее — мое отчаяние меня до конца сплющило. Спасибо ему. Не было бы нервного срыва, я бы и сейчас продолжал на той веревке дергаться.

— Значит, по-вашему, лучше быть сплющенным?

— Лучше. Потому что только тогда бессилие свое осознаешь. Тогда уже, кроме Бога, рядом никого и нет. И тогда постепенно с Божьей помощью себя, как дом, начнешь отстраивать. И тогда — уж будьте уверены: не так страшны крысы в спальне, как крысы в душе.

— На что же вы живете? На какие средства?

— Во все века люди странствовали, — усмехнулся бездомный. — По степям и пустыням, горам и лесам. Я все-таки по большому городу путешествую. Но, верите ли, мисс, большой город тоже может быть пустыней. Люди в нем мимо ходят и смотрят сквозь тебя, как сквозь пустоту. Ты для них не существуешь... Но в смысле пропитания и ночлега в Нью-Йорке совсем неплохо. К тому же я подрабатываю. Хожу овощи разгружать на склад супермаркета… А несколько месяцев назад в конторе работал.

— Вас взяли на работу? — удивилась Несса.

— В прошлом году один шустрый журналист разыскал меня в моем бункере: от кого-то слышал, что я там страждущим братьям моим Библию читаю. Написал обо мне статью, и в два дня я стал известным. На некоторых улицах появляться не мог: фотографию пропечатали и интервью со мной — люди узнавали. Потом в канцелярии издательства работу предложили. Ну, я согласился с условием, что жить останусь в бункере, а то мне от города и квартиру хотели устроить. Что же я бы в таком случае своим братьям и сестрам сказал? Одним словом, поработал у них рассыльным, но не выдержал их мыльных опер и ушел. А деньги, что заработал, в церковь отдал, которая кормит меня.

— А братья и сестры ваши тоже добровольно бездомными стали?

— Нет, конечно. Народ Божий, как на земле, так и под землей — разношерстный: от преступников до мудрецов. И каждый — со своей трагедией. Заблудшие души, в основном, попадаются. Есть и по финансовым трудностям, таких тоже немало. В Нью-Йорке человек без работы, если пенсию или пособие не получает, может на поверхности продержаться самое долгое — полгода.

— Значит, вы не один живете?

— В бункере моем — один. Но в туннеле нас много. Очень много. И в туннелях на восточной стороне Гудзона много. Там, пожалуй, несколько сотен. И еще в туннеле Баури, но туда лучше не соваться. Страшное место. Там за пару кроссовок убить могут.

— Но есть же какие-то ночлежки, общежития...

— Никто не хочет попасть в городскую ночлежку. Там хуже, чем на войне. «Форт Вашингтон» так и называют «домом смерти». Но вам про то не надо знать, мисс...

— Про что мне не надо знать?

— Про жестокости человеческие... — сказал бездомный и вдруг посмотрел на Нессу с неожиданным беспокойством в глазах. — А что, мисс, вы-то куда путь держите, позвольте узнать?

— Я? — ответила вопросом на вопрос Ванесса, растерявшись. — Я... скоро обратно, домой, в Россию.

— Вот и хорошо, — одобрил бездомный. — Поезжайте. Человеку лучше к своим корням поближе быть, чем призраком по чужим улицам бродить. Ну, мне пора мисс. Приятно было поговорить с вами. — Он поднялся, заспешил, словно вспомнил о чем-то неотложном, и, запустив руку в кучу хлама, как фокусник, вытащил оттуда цветок, белую хризантему. Хризантема умирала, и бездомный нежно подул на ее лепестки, будто пытаясь оживить их, — это вам в память о нашей встрече.

— Спасибо, — поблагодарила Несса, принимая подарок. — Берегите себя.

— И вы — мисс. Берегите свою душу. Берегите и лицо свое...

Поклонился и покатил телегу по тротуару. Телега дребезжала, подрагивала, человек усмехался, и, кажется, продолжал говорить о чем-то сам себе.

Солнце спускалось, сквер заполнился людьми, после работы заглянувшими в этот крошечный оазис отдыха. Рядом с Нессой устроилась молодая пара — юноша и девушка, развернули пакеты с бутербродами и горячим кофе, оживленно обсуждая перипетии дня.

— Нет, надо слышать, как она со мной разговаривает! Особенно по утрам, — жаловалась девушка, видимо, на свою начальницу. — А потом до конца смены настроение испорчено. Я уже начала рассылать резюме в другие места.

— Думаю, тебе нужно вернуться в колледж, Джоанна. Пока ты не закончишь колледж и не получишь хотя бы степень бакалавра, всегда найдется кто-нибудь, кто будет тобой помыкать.

— Ты же знаешь, что мне нечем платить за классы, Стив. — А с родителей я уже не могу брать. Мне стыдно, они и так заплатили за аренду моей квартиры за несколько месяцев...

— Ну подожди этот год, — обнадеживающе сказал юноша, приступая с удовольствием к бутерброду. — Через год я закреплюсь, надеюсь, в Chase, а там посмотрим.