...Вот он, этот человек, который когда-то мучил ее сердце, думала Несса, укладывая фрукты в вазу и чувствуя, как обида, почти злость поднимается в ней, вопреки ее внешнему спокойствию, вопреки ее усилиям казаться спокойной, — человек, ни во что не верящий и не ведающий сомнений. Хозяин жизни. И жизнь признает его власть и тащится по его пятам, как послушная старая собака. Когда-то и она так же следовала за ним. Любил ли он ее тогда? И, если любил, какая разрушительная была та любовь. Но и всякая любовь такого рода между мужчиной и женщиной — разрушительна. Она встречает их каждый день, потерпевших от любви, изуродованных ревностью, подозрением, комплексом неполноценности, невротическими амбициями, унижающим сексом или вынужденным, в смеси с озлоблением, воздержанием. Как далека она теперь от всего этого. И хорошо, что вышла из игры в романтически обставленную ложь, которую люди называют любовью.

...«Ну, вот видишь, как ты ошибался, — успокаивался Артур, глядя нежно и с нескрываемым облегчением на жену. — Посмотри, как светла она, и никаких признаков волнения, и глядит на русского даже без интереса, с вежливым равнодушием». Как нравилась ему в ней эта способность — хранить свои берега, соблюдать почтительную дистанцию между собой и другими, особенно, мужчинами. «Все-таки, я так счастлив с тобой, совершенство мое...».

А ведь когда-то он был ей близким, родным человеком, когда-то она и дня без него не могла прожить, но потом все понеслось, как ком с горы, думала Ванесса, и внутри у нее все рвалось от желания заплакать. В тот вечер, когда он в первый раз поднял на нее руку, хотел ударить, но она увернулась, и удар пришелся в стену, он повредил кисть — в тот вечер повредилось также что-то важное между ними, из области совсем нефизической. Хотя охлаждение началось раньше, гораздо раньше, с тех самых пор, наверное, как приступы его ревности стали невыносимы, тогда и она понемногу стала отстраняться. Но до того, в самом начале их совместной жизни, она только и делала, что любила и искала в его словах, движениях, в отношении к ней, в интимности с ним свое собственное отражение, как будто только то, что исходило от него, могло подтвердить или оправдать ее существование. Но в тот момент, в момент удара она вдруг увидела его настоящего — раздраженного, самолюбивого, ненавидящего ее человека, с которым неизвестно почему связала свою жизнь. Тогда, после того жестокого жеста и произошел окончательный разрыв. До того момента она не задавалась вопросом, что кроется за жгучим обворожительным взглядом, за надменной посадкой головы и вздрагиваниями во сне. Кому отдает она безоглядно, нет, не прикосновения свои, не улыбки, не руки, не глаза, не страсть, не заботу только, но дыхание, волю, кровь, душу и всю себя? Дед не одобрял ее выбора, «переживал», сказала тогда Васса, значит, понимал все с самого начала. Не пара они. Да и кому она пара? Может, у нее и нет пары на этом свете! Что ж спаривать себя с кем попало! От слабости только, от страха ли перед одиночеством? Вся история человека — попытка соединиться с кем-то или с чем-то и дополнить себя. Вот за этим люди и женятся и выходят замуж. Но Васса восполняла свою недостающую часть молитвой и была счастлива, тихо, по-настоящему покойна. И Дед всеми силами держался за Бога. А она сама? От одного ушла, которого чуть ли не боготворила, живет с другим, почти боготворящим ее? Ей ли не знать, как опасно такое обоготворение? «Не сотвори себе кумира...». Вот он, бывший кумир ее, сидит сейчас перед ней, похожий, скорее, на погорельца, пришедшего просить милостыню. О Боже, сколько, оказывается, в ней до сих пор обиды и злобы. И она бы совсем об этом не знала, не появись он...

Ванесса разливала кофе в тонкие чашки, пытаясь переключить мысли на обыденные вещи. Хорошо, что они существуют, эти повседневные, рядовые вещи: за ними так легко спрятаться или замаскировать то, что внутри. Создать видимую легкость бытия... Фарфор, кофе, стол, кресло, мягкие складки вишневого платья, цветы в вазе, разговор о погоде, и Рахманинов фоном с приглушенной своей непонятой трагедией. Так все похоже на жизнь. А что там выше в эту минуту? Там, где все настоящее, непритворное, где говорят то, что чувствуют, или ничего не говорят, если чувства оказываются выше слов, потому что чувство изреченное есть ложь.

Она перевела дыхание, подавая первый кофе гостю. Рука чуть дрогнула, и кофе пролился, и он соскочил с места, взял чашку и посмотрел испуганно прямо в глаза: «Вы... не обожглись?». Он подыгрывал ей, не выдал. Не оскандалил и не разоблачил. Мгновенно установился между ними заговор.

«Вы не обожглись?» — повторил.

«О, да, я обожглась, обожглась давно, и где-то внутри все еще горят старые ожоги...» — но: «Благодарю вас, все в порядке. Эти чашки — совсем новые, подарок к свадьбе. Я никогда ими раньше не пользовалась. Такой хрупкий фарфор...».

Хрупкость — вот, что она утратила, подумала она о себе с сожалением. Жизнь ее переплавила, покрыла панцирем... «Боже мой, какой у него растерянный взгляд! Лучше не смотреть на него. Поздно. Я не люблю его. Но я больше его и не ненавижу. Все ушло».

Мужчины говорили о политике, о книге Майкла, старой и новой России, будущем Штатов, бизнесе Артура, психологии... Говорили между собой, смотрели на нее, и она улыбалась им, что-то комментируя, а что-то оставляя без внимания, пребывая в своем коконе, так очевидном для присутствующих. «Наша любовь будет кружиться в вечности», — вспомнила она слова Андрея перед сиреневой свадьбой их юности. Его слова, ее чувства...

Гости собрались уходить. Артур встал первым, смотрел прямо. Кажется, не узнал, кто был русский для его жены. Уже в прихожей Ванесса протянула руку, прощаясь, Андрей наклонился к лицу: «Я временно остановился у Майкла. Буду ждать твоего звонка», — тихо сказал по-русски. Впервые за весь вечер ей захотелось прижаться к нему, согреться.

«Беги от первого, беги», — послышался чей-то совсем незнакомый голос. Может, это небо пыталось от чего-то уберечь ее.

Глава 17 Андрей

Андрей взял полгода творческой командировки. Дела в газете, где он проработал много лет, не клеились. Все ускоряющиеся метаморфозы в обществе обесценивали привычные темы. Из зубра передовой журналистики он незаметно переходил в разряд аутсайдеров, раздраженных и растерянных середнячков, и перемена эта била по самолюбию: профессиональному и личностному.

Все-таки он не сдавался, думал над новыми проектами. Надеялся заняться документальным кино. Но пока ни то ни другое не получалось. С неохотой и досадным удивлением признавался себе в том, что вдохновение и публицистический накал, умный сарказм и острословие — его главные козыри — утрачены и (хотя пришло это обескураживающее осознание гораздо позже), утрата эта каким-то образом связана с уходом Иваны. Как будто с собой взяла она ключи к двери, за которой хранился его талант, и теперь он маялся и томился в тщетной попытке открыть ее другими подсобными средствами и не мог, вынужденный довольствоваться старыми заготовками, поддельными впечатлениями и притворной мотивацией. С Иваной он чувствовал себя живым, злым и неординарным, без нее — плоским, скучным и одномерным. Статьи его приобрели вкус фальши: ложный пафос, плохо сыгранная страсть. Пытаясь подняться на прежнюю высокую ноту, часто «давал петуха», и сам скоро замечал это с отвращением.

Однако Ивана лишила его не только таланта и журналистского успеха, но, казалось, унесла и отмычку от его внутреннего мира. Противоречивый, угнетенный гордым разумом, мир этот окончательно захлопнулся, и Андрей потерял и без того слабую, зародышную связь с ним. Теперь эмоции и чувства будто существовали на поверхности, не поддавались определению, набегали на него иногда некими чужестранцами, оставляя его совершенно потерянным и скучным. Он ни в чем и ни в ком не находил удовлетворения. Однажды ему показалось, что он влюбился. Но через три месяца кратковременный и тяжелый роман с юной студенткой, проходившей практику в редакции газеты, постоянно устраивающей ему сцены ревности и все время в чем-то его упрекавшей, окончательно сломили его самоуверенность. Неожиданная беременность девушки и скорое охлаждение к ней, разочарование, сожаление, последовавшие за рождением дочери, настолько выбили у него почву из-под ног, что он уже не был похож на того прежнего преуспевающего талантливого красавца, обворожительно и властно действующего на любого, с кем встречался, и даже сам себе казался жалким и банальным. Мучило его и то, что к новорожденному ребенку он не чувствовал ни любви, ни отцовства. Он даже иногда забывал о существовании девочки, что пугало и злило его, но в чем он не хотел признаваться.