— Простите, миссис Файнс. Я никого не ждала, — извиняясь за утренний беспорядок, сказала Несса. — Хотите, пройдем на террасу? Там сегодня замечательно свежо.

Каким странным казался и этот визит, и эта минута, и складки платья миссис Файнс — несимметричные, беспорядочные, будто поглажены были в спешке и нервозности. Несса подставляла кресло гостье, наклонялась низко, подбирая осыпавшиеся за ночь сухие листья вокруг оливкового дерева в кадке.

— Совсем пожелтели... — говорила она, пытаясь скрыть неловкость и хлопоча вокруг растения, — я уже все средства испробовала. Артур его полгода назад привез, еще молодое.

Миссис Файнс слушала и молчала. Русые (как легко в русости спрятать седину!) волосы, собранные в узел на затылке, сухие глаза — годы ли, горе ли — вычерпали влагу из них?

— Я... рада вас видеть, миссис Файнс, — садясь в соседнее кресло рядом, сказала Несса.

— Кэтрин. Меня зовут Кэтрин... Екатерина, — вдруг с неожиданным акцентом произнесла гостья. — По-русски — Екатерина. Моя мама была русская иммигрантка, — и, увидев, как смешалась Несса, спросила. — Разве Артур вам не говорил об этом? Допускаю, что не говорил. Он не знал ее. Я сама почти не помню свою маму: мне не исполнилось и пяти лет, как она умерла. Меня воспитывали родители отца, англичане, и не очень-то охотно о ней упоминали.

Миссис Файнс посмотрела на Ванессу отстраненно, будто хотела разглядеть ее всю разом, уменьшив в размерах.

— Мои бабушка и дедушка так никогда и не смирились с тем, что их сын женился на бедной иммигрантке. Теперь я их понимаю. Знаете ли, в жизни все идет по кругу. И все возвращается... Но я пришла сюда совсем по-другому поводу, — миссис Файнс опустила голову, стараясь не выказывать волнения. — Мне нужно сказать вам кое-что совсем о другом. Впрочем, и то и другое связано.

— Слушаю вас, Миссис Файнс... Кэтрин, — поправилась Несса с вежливой поспешностью, кажется, предчувствуя, о чем пойдет разговор.

— Вижу, вы догадываетесь, о чем я вам сейчас скажу, — продолжила миссис Файнс холодно и строго, но, помолчав, начала более доверительным тоном. — Я бы хотела поговорить с вами о моем сыне. И чтобы вам было понятнее, мне придется начать издалека, из прошлого. Вы не возражаете?

— Ну, что вы! Конечно, нет, — с готовностью ответила Несса, ощущая, как чувство симпатии и странной жалости к этой женщине поднимается в ней.

У меня долго не было детей... — медленно, расставляя каждое слово, произнесла Кэтрин. Знаете ли, какое это несчастье для замужней женщины — не иметь детей? — и она посмотрела на Нессу пристально, на этот раз приблизив ее и, словно увеличив в увеличительном стекле, и сосредоточившись на глазах только. — Это страшно, когда не можешь иметь ребенка. Страшна зависть к другим женщинам и даже к их детям. Страшна пустота внутри. Что-то ненатуральное есть в бездетности. Я помню, просыпалась и засыпала с одним и тем же чувством — какого-то жуткого дефекта в себе, неполноценности всей моей природы. И мучила себя, все время надавливала на больное место — почти каждый день ходила в парк для детей и пряталась там за деревьями, наблюдая за мамашами и их малышами, завидуя чужому счастью, и плакала от бессилия. Я бы погибла тогда. Я, помню, умирала каждую ночь. Вполне могла по-настоящему умереть. От отчаяния и ощущения ненужности. Эти ощущения никогда не проходили, так же как и чувство вины, вины. Да, вины — хотя сама не знала, перед кем. Возможно, перед родственниками мужа, возможно, перед ним самим или еще перед кем-то... Муж, кстати, убедившись в моей бесплодности, очень скоро перестал видеть во мне какую-либо ценность и стал тяготиться мною. Но ведь это и справедливо, не правда ли? Для чего мужчине бездетная жена? Все остальное он может найти на стороне, в гораздо лучшем и разнообразном качестве. Так что он занимался другими женщинами, пока я бегала по врачам и процедурам. Знаете ли, это всегда — нож в сердце, когда твой муж с другой... Уверена, что вы не знаете этого. Артур не такой, совсем не такой. И любил он вас совсем необычной любовью.

Ванесса почувствовала, как при слове «любил» у нее сжалось сердце и запылало лицо. «Но ведь это так и есть: любил — в прошлом, разве она сама еще не поняла этого?».

— Артур любил вас совсем необычной любовью, — повторила миссис Файнс, задумавшись о чем-то. И вдруг спросила, взглянув на Нессу прямо, и тень боли пробежала по ее лицу: — А вы любили его?

Нессу поразил вопрос и взгляд миссис Файнс, полный открытой сухой горечи.

— Люблю сейчас, — ответила она и своим словам удивилась. Но это была правда. Она говорила то, что чувствовала. — Я люблю его сейчас.

— Может быть. Сейчас, может быть... Но не тогда... — грустно сказала миссис Файнс. — В тот вечер в доме миссис Харт я все поняла. Я видела, как он смотрел на вас. Он смотрел на вас так, как будто видел перед собой какое-нибудь чудо света, и не мог оторваться. Я все тогда поняла. Я ведь знаю своего сына. И напугалась. Знаете ли, у матерей всегда бывают предчувствия насчет своих детей. Вот и у меня было предчувствие — чуть ли не с первых минут... Я поняла, что он не будет счастлив с вами.

Несса слушала, опустив голову. О, если бы она могла сейчас опуститься на колени перед этой женщиной и просить прощенья, и рассказать ей все-все, о чем помнила и боялась помнить, о чем мучилась в одиночку! О, если бы она могла прикрепиться к ней сердцем, как к родной, как когда-то к Вассе, и уже никогда, никогда не отрываться! Молоко материнской любви текло печальной рекой в той, которая сидела рядом, еще час назад была чужой, а теперь вдруг стала близкой.

— Одним утром, — продолжала миссис Файнс, — почему-то хорошие известия ко мне приходят всегда по утрам, я проснулась и почувствовала, что я — другая, что я — не одна. Вы знаете, его буквально осязаешь — это особое состояние беременности. Она совсем вещественна, эта эмоция. Неповторима. Нет похожей на нее... И даже то, что четыре из девяти месяцев я лежала на сохранении, ничего не меняло в моем настроении. То было не в тягость. Потому что радость не прекращалась и давала огромные силы. Даже когда Артур болел, малышом, а болел он много, ни разу во мне не пропала вера в его выздоровление. Знаете ли, матери нужно много веры, чтобы вырастить ребенка. Много, много веры. И у меня всегда ее было достаточно. Только в тот вечер в доме Элеоноры Харт в первый раз я засомневалась в счастье моего сына. Мне показалось, что ему угрожает опасность, и я бросилась спасать его от вас, как любая мать стремится уберечь дитя от огня или ночных кошмаров... Я забыла, что он вырос. Забыла, что он стал самостоятельным, отдельным от меня человеком со своим особым внутренним миром. И переступила границы, внедрилась в его личное, потаенное. Я смела говорить ему о своих подозрениях и диктовать ему свои решения. Требовать даже, чтобы он поступил так, как мне казалось, правильным. Однажды мы поссорились... Из-за вас. И Артур ушел. И стал избегать меня. С тех пор как вы поженились, я почти его не видела. Он редко звонил, а если звонил, то спрашивал только о здоровье, о делах, о мелочах, но никогда больше не говорил со мной, как раньше. Вы знаете, раньше, до вас, мы были очень близки духовно. Он мне доверял...

Миссис Файнс поднялась из кресла, подошла к больному дереву, тронула изможденный, сухой лист, и лист отпал сразу же, как будто только и ожидал того прикосновения, и успокоился. «Так и люди вот так же ждут избавления от страданий, — подумала Несса, наблюдая, как Кэтрин подняла лист и погладила его рукой, — а иногда достаточно одного лишь прикосновения, чтобы оно кончилось».

— Как, должно быть, вы ненавидели меня, — проговорила Несса дрожащим голосом.

Миссис Файнс оглянулась, вернулась и села в кресло, подвинулась близко.