Артур уезжал, а Несса стояла у двери и ждала, что он поцелует ее, не решаясь подойти первой, хотя так хотелось прикоснуться к его губам. Но не поцеловал он, только смотрел, странно смотрел, будто не верил происходящему, и через несколько минут отбывал, отбывал от нее в желтом такси. И она неуверенно махала ему вслед, загадывала — если обернется, встретятся они опять — но он так и не оглянулся, или стекла окон были слишком темны, чтобы разглядеть... Несса вернулась в дом, вышла на террасу, села в кресло и ждала до самых сумерек. Чего ждала — не знала, но предчувствовала, что ожидание теперь станет значительной частью ее жизни.

В те дни, сразу после отъезда мужа с настойчивостью видений стали разворачиваться перед ней один за другим эпизоды их совместной жизни, открывая то важное в их отношениях, что ценил он и что она сама пропустила, не заметила, занятая собой. Несса отчетливо вспомнила рассказ Артура о каскаде падающих звезд — зрелище, поразившее его в юности. Что же он пытался объяснить ей тогда? А то, что и в людях он искал того же озарения, особенно в женщинах, но ни одна из встреченных им до нее не соответствовала ему. В ней, в ней одной он угадал его. Угадал и ошибся. Сколько же боли принесло ему это разочарование? Как пережил ее обман? Где взял силы простить измену с Андреем? И кого же из них она считала своим мужем? Кого из них предала?

Нет, не была связь с Андреем лишь банальным любовным приключением. Не телесной близости она хотела, а за душой его охотилась. Ей мстить хотелось. Как ясно теперь она это понимает! Не прост ее грех, а изощрен. Поэтому все так трагически кончилось. И не могло завершиться ничем иным, кроме трагедии. Взорвалось зло, и всех троих изувечило. Андрей ушел из жизни, ничего не поняв в ней. Разве не ее это рук дело? А Артур, бедный, терпеливый Артур… И его сердце разбила, заодно, мимоходом, как что-то незначительное и второстепенное.

Эти мысли, совсем, как воронье, кружат-кружат, клюют-клюют и без того истерзанное тело совести. Оказывается, и месть, и страх, и отчаяние — вовсе не отвлеченные понятия, а неуловимые, но явственные сущности, живущие среди нас и в нас. Ванесса, как никто другой, видела их мрачные тени, могущие накинуться на жертву в любой день и час, встречалась лицом к лицу со страхом, ощущая на себе бесплотную его тяжесть, билась в свинцовую грудь отчаяния, пытаясь преодолеть. Но тщетно. И теперь, оставленная мужем и смирившаяся со своей беспомощностью, она искала обходные пути, искала иного убежища.

* * *

Артур не писал и не звонил. Пребывание в доме в полной неосведомленности о нем, его намерениях, чувствах, планах на возвращение становилось порой невыносимым. Но еще более невыносимой была собственная бесполезность.

Днем она пыталась найти себе хоть какое-нибудь занятие: убирала квартиру, делала покупки, что-то читала, выходила гулять. Но к вечеру начиналась настоящая борьба. Чудище безотчетной тоски опять отвратительно навязчивым силуэтом прорисовывалось в сумеречной белизне стен и потом надвигалось медленно, как палач, которого она уже хорошо знала в лицо. Временами ей казалось, что она опять соскальзывает в яму, лежащую неизмеримо ниже отметки желанного равновесия. Как легко скатиться: все, что требуется, — неосторожное движение мысли. Одна лишь опасная мысль — и ты уже карабкаешься по откосу, цепляясь за обваливающиеся края существования.

Шла уже тридцать четвертая ночь после отъезда мужа. Ванесса лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, что не в силах больше ждать. На что-то нужно решиться, что-то предпринять, иначе не выйти ей из этого тупика.

«Наступит еще один день, еще одна ночь, и другой день, другая ночь... И что дальше? — спрашивала она себя. — Ничего. Все, что есть сейчас, будет всегда — эта мнимая, ненастоящая жизнь. Ты никому не нужна — вот в чем весь ужас. По крайней мере, никому не нужна на этом свете. А на том? Да может, “тот свет” уже наступил? И час расплаты пришел, опередив и раскаяние и прощение?» А как бы хотелось, чтобы Артур знал, что она сожалеет и раскаивается во всем. Но умри она сейчас — он так никогда и не узнает о ее раскаянии. Но почему же она может умереть сейчас? Да хотя бы потому, что окно так близко, и один только прыжок вниз отделяет ее от конца. «Ну, чего же ты ждешь? Тебе не надо, как Эрике, искать многоэтажный отель — всего несколько шагов, и все будет кончено».

Несса закрыла глаза. Попыталась представить свое распластанное тело внизу, на обозрение прохожим. И сразу же усилием воли прервала безобразную картину. Встала. Заставила себя двигаться: влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо... Женщина — маятник. Жизнь — маята.

— Я буду защищаться. Я должна защищаться, — сказала вслух. И потом — шепотом, будто опасаясь, что кто-то посторонний услышит ее, произнесла: — Бог защитит меня, — и опустилась на колени прямо перед окном, в котором виднелся кусок черного неба и безымянная звезда, и произнесла в тишине: — Господи, помилуй!

Эти слова и смысл, заключенный в них, показалось, когда-то давно были близки ей, но утрачены, и с тех пор, не отдавая себе отчета, она скучала по ним, сильно скучала. Между утратой и обретением их всегда — битва, и поле той битвы — душа человеческая. Так, кажется, говорил Федор Михайлович. Уж он-то понимал, кто с кем сражался. «И странно, — подумала Несса теперь, — что черт у Достоевского невероятно схож с человеком: и интеллектом, и логикой своей, и низостью, и самовозвышением»...

Ванесса вышла на террасу, вдохнула ночной, посвежевший воздух: «Сейчас можно, сейчас — не опасно», — подумала и взглянула вниз, преодолевая ослабевший соблазн. Отчаяние, испробовав одну за другой каверзы свои и не помутив ее рассудка, сникло и на этот раз, отступило.