— Деда, почему я не умерла тогда вместе с виноградом?

— Господь с тобой, Ваня! Ты что говоришь такое! Жизнь твоя только началась. И-и-и всякое в ней еще будет.

— А я не хочу всякого. Хочу, чтобы виноград снова был, и мы с тобой его охраняли, как раньше...

— И я хочу того же, Иванка, только видишь ли, внученька, не всегда так бывает, как мы хотим. И ничего с этим не поделаешь, терпеть надо. Терпеть и дальше жить.

— А я не умею терпеть, Деда. Я лучше умру, а терпеть не стану.

— Что-то ты часто о смерти говорить у меня стала. Нехорошо это. Пойдем со мной завтра в церковь, Ваня? Хочешь?

— А зачем? Зачем люди в церковь ходят?

— Чтобы молиться и чтобы к Богу поближе быть.

— А зачем к Нему поближе быть, если Он наше поле не спас?

— Ну этого мы никак не можем знать, почему Он поле не спас. Мы многого не знаем, Ваня. Может, люди молились мало о том, чтобы Он спас, а может, еще почему. Одно знаю точно, что Он не хотел, чтобы тебе больно было. Веришь мне? Не хотел.

— Так, ты говорил, что Бог людей сотворил. Что ж, если он людей злых сотворил, то, значит, и сам злой...

— Нет, Иванка, Он не делал людей злыми, они сами по себе такими стали. Бог дал им выбирать по своему желанию, какими быть и как поступать. А за нас выбирать отказался...

— А почему отказался?

— Наверное, потому что верил в нас. Верил, что мы добрыми сами по себе будем.

— Что ж, если люди злые, Он их не наказывает. Вот меня мама родила, она же меня наказывает, когда я что-то нехорошо делаю...

— Мама наказывает, Ваня, потому что сильно тебя любит и хочет, чтобы ты лучше была. И Бог так же — все время людей вразумляет. Только разными путями, хоть мы часто не понимаем. Но Бог, я думаю, надежду на нас большую имеет.

— А что такое «надежда», Деда?

— Надежда — это... Ваня, ожидание на то, что из плохого может что-то получше выйти. Вот Бог и ждет, что из наших душ что-то хорошее может выйти.

— А что такое «душа», Деда?

И Дед посмотрел на внучку озадаченно. Вот так вопрос! Призадумался, а потом сказал:

— Так, Ванютка. Как бы тебе это объяснить... У каждого человека есть тело и есть душа. Тело, которое стареет и умирает, и душа, какую мы не видим, но чувствуем, вот, например, когда нам стыдно или когда мы кого-нибудь очень любим — все это от души идет. Душой человек с Богом связан. Такой вот чистый, звонкий ручеек течет прямо к ней от Бога...

* * *

Может, прервался тот ручеек, когда виноградное поле погибло? И не стала я виноградарем, как обещала Деду, а оказалась в другом лагере, среди тех, кто истреблял его — лукавая, как и они, променявшая некогда высокие мечты на физическое выживание. И вот здесь, на противоположном от бессмертия берегу — нарцисс, тоскующий по себе, порочная сущность моя.

Еще какое-то время, в самом начале замужества, жили во мне отголоски раннего детства, но и они отмерли. Мое болезненное «я», оторвавшееся от центра всего сущего, воспринимало самое себя центром, главной ипостасью, вокруг которой вращалась непонятная действительность. Не я должна небу, а небо должно мне.

Как могла я не ощущать деформации? Почему не пыталась жить, как Васса, например? Ведь она тоже страдала, и у нее были потери — тяжелые по человеческим меркам потери, но она не спряталась, как улитка, не покрылась коростой уныния, а вышла в мир, чтобы заботиться о нем... Что же дается одним и нет у других? А то, наверное, что берется одними и пренебрегается другими — предложенный каждому от рождения дар любви и самопожертвования. Родители, Дед, Васса, Эрика, Артур, Андрей — ближние мои... Могла ли я жертвовать ради кого-нибудь из них, поставить хоть единого пред собой, а себя — второй, второстепенной, как всегда делала Васса по отношению к людям? Нет, не могла. А раз не могла, значит, и не любила. Страшно подумать, что прожила большую часть жизни, а никого, ни одного человека, так по-настоящему и не любила. И меня, такую вот, охраняет ангел... Кем посланный? Во имя какой славы?

* * *

Наконец, лечащий врач сообщил о выписке. «Что слышу я? Завтра меня выпустят на свободу. Я выйду из этих стен и встану на другой путь. Что ждет меня на том пути? Новые страдания? Пусть! Теперь все это имеет смысл, я знаю, зачем пойду и куда...

Наступил долгожданный день и час. Наступит он и для тебя, безмолвный друг, провожающий меня мутным, потерянным взглядом. Я оглядываюсь и помахиваю рукой. Верю, что придет и к тебе исцеление, когда тоска, как побежденное чудовище, отступит и не станет пожирать больше твою жизнь. Ты поднимешься, отряхивая с себя труху уныния, и пойдешь, пока медленно, на ощупь и начнешь искать, искать... И чем искреннее будешь искать, тем больше найдешь крупиц утешения. И соберешь их, как бусинки в бусы, и они засверкают пред тобой. Что ты увидишь в них? А то, что душа твоя жива, что не обратилась она еще в твердую кость, а дышит... Что ты — слаб и немощен, но не в этом — твоя болезнь. Что уход в себя ведет в лабиринты одиночества, где поджидает злая сила, цель которой — привести всякого к сумасшествию... Что в тебя верит, всегда верит Тот, Который дал тебе жизнь, и подает знаки в виде людей, деревьев, облаков, листьев и птиц. Ты спросишь: «Но где взять надежду, когда страх связал сердце, сковал душу? И я отвечу тебе так, как ответила бы Васса: «В молитве...». Молись, и пусть твои близкие молятся за тебя... А если не осталось близких, если и близкие стали далекими, знай, я буду усердно творить о тебе молитву. Прощай, мой друг! Прощай и до встречи!

* * *

Нет, я не так хочу жить, чтобы подспудный страх погонял мною. Не так. Теперь вижу: нечто темное свило когда-то гнездо в душе моей. Оно сторожит и каждое сердце, не знающее веры, и поджидает момент, чтобы устроить в нем свое лежбище. Это нечто горит внутри горем отчаяния. Как же отказалась я от чаяний моих? Отчаяние — от неверия, чаяние — от веры. И между отбытием от первого и прибытием ко второму протекает особое время, связанное с вечностью. Я утратила то время из-за ужасной болезни. Болезнь эта — больная воля моя. Своеволие. По своей воле я ушла от мужа, презрев чистое мамино благословение на то замужество. По своеволию оставила дом родной, променяв его на холодные углы чужбины, а потом присвоила чужое имя и чужую жизнь. По своеволию я выдавала себя не за ту, кем на самом деле была, лгала и притворялась. По своей воле, заботясь лишь о собственной выгоде, оскорбила честное чувство хорошего человека, сыграла с ним страшную игру, сделала мужем и сразу же изменила ему, и в конце, запутавшись в грехе страсти и мести, как в двойном капкане, зачала жизнь ребенка, которого не смогла полюбить больше, чем свое страдание. По своей чудовищно жестокой воле я убила дитя в утробе своей... Да может ли мать убить дитя родное? Не ироды же мы какие, чтобы из-за нежелания усложнять себе жизнь, истреблять младенцев! «Так, ведь в утробе — еще и человека нет, а только зародыш», — продолжает тешить напуганную совесть подленький голос. Но не слышу его. Знаю, что была во мне невинная, новая жизнь, но не пощадила я ее...