Отель и в самом деле оказался прохладным. Замшево-мраморное благополучие, услада самодовольных. Клерк, молодой совсем человек — вежлив и нервозен. Эрика — спокойна и наконец сосредоточена. (И эта ее внезапная сосредоточенность — не подсказка ли того, что решение принято верно?.. Ну, жизнь, подай еще один знак, подтверди, что день нашего прощания настал...)

— Добрый день, мадам. Чем могу помочь?

— Видите ли, сэр, у меня нет при себе кредитной карточки, которой обычно наша семья пользуется, когда мы останавливаемся в вашем отеле. Моя мама — миссис Элеонора Харт — приедет только через час, но мне бы хотелось получить комнату сейчас, позвольте записать наш адрес и номер маминого счета?

Клерк поклонился и протянул листок бумаги: «Конечно, мадам. Прошу вас, мадам».

Эрика записала данные наугад и, почувствовав внезапно страшную усталость и бесполезность попытки, сказала почти шепотом, одними губами: «Позвольте мне присесть, я немного утомлена», — и отошла от регистрационной стойки.

Она тяжело опустилась в гостиничное кресло и закрыла глаза. Назойливо обнажился до зеркального блеска натертый паркет, загремела музыка, и юный клерк, расшаркиваясь и кланяясь, пригласил ее на танец... Сразу же, подчиняясь странной интуиции, Эрика отвергла галлюцинацию, и изо всех сил попыталась вслушаться в голос, прерывающий видение.

— Мадам, мы разыскали ваш семейный кредит в нашем банке. Хотя вы и ошиблись в номере счета, — добавил с улыбкой. — Я провожу вас в номер, думаю, вам, действительно, нужно отдохнуть.

Вот оно — знамение, ключ к разгадке, как удивительно все сошлось в назначенной точке.

Молодой человек, вероятно, недавно, может, только вчера получил работу (она представила его ранним утром, перед первым трудовым днем: его волнение, надежды, предельную готовность быть к услугам и... недопустимую доверчивость: ведь он даже не спросил у нее удостоверения личности). Невинность сердца — самое ценное, что есть в человеке...

— Надеюсь, что здесь достаточно уютно, — сказал юноша, учтиво открывая дверь в номер и пропуская леди вперед. — Счастливого дня, мадам.

— Счастливого...— ответила Эрика. «Только в мечтах, только в мечтах», — прокричал голос внутри, но она не ответила химере и в этот раз, закрыла дверь и прижалась лицом к холодному косяку. Вдруг ей показалось, что, в комнате кто-то есть, оглянулась и увидела в затемненном углу человека, лица невозможно было разглядеть, тень от занавески пролегла по нему. Она подошла ближе: в кресле, скрестив руки на груди, сидел отец и смотрел на нее... Так вот, кто ждал ее здесь! Эрика опустилась перед отцом на колени, он тоже наклонился к ней, провел ладонью по волосам, совсем, как в детстве, ласково.

— Папа, папа... я совершила что-то ужасное, давно, очень давно, не помню когда... Такое страшное преступление... мама никогда не простила меня. А ты простил?

Отец молчал, по-прежнему пристально глядя на нее.

— Ты ушел и ничего не сказал. Почему ты оставил меня? Потому что не простил? Ведь ты не уйдешь теперь без меня? Ты возьмешь меня с собой, правда?

Отец не отвечал. Эрика заплакала, положив лицо в его руки. И руки отца вдруг перестали быть ласковыми, отяжелели и похолодели. Эрика подняла голову, перед ней сидел совершенно незнакомый мужчина, с широко открытым черным ртом. Эрика отпрянула, резко встала: «Кто вы? Что вам здесь нужно?»

Человек поднялся из кресла, тело его оказалось совершенно прозрачным, подошел к стене, почти слился с нею, и уже исчезая в неожиданно размягчившейся плоскости, твердо, как команду, произнес: «Убей себя!»...

В комнате отеля — тяжелые шторы, закупоренные окна и стерильная спокойная чистота, которую придется потревожить. Она подошла к окну, раздвинула шторы. Как сияет день! Как упоительно парит птица! И небо почему-то усыпано фиалками... Ах да, Офелия сплела себе на смерть фиалковый венок, казалось, не было невинней жертвы, но беспощадно зло, настал и твой черед. Кто защитит тебя, не испросившей ни разу милости у Бога? Поздно... Все жизни кончатся в одной, а кто останется дочувствовать за них и домолиться?

Не жаль тела, дом, занятый врагом, — не твой дом и подлежит уничтожению. Что физическая боль в сравнении с душевной? А душу жаль… И, подчиняясь неосознанной потребности, не знавшая ни одной молитвы, прошептала: «Господи... Прости...». Потом поднялась на подоконник, выпрямилась, моментально почувствовав, как солнце, как будто давно ожидавшее ее появления, обдало с ног до головы жарким пламенем, далеко отодвинулся, не принявший в свою непонятную игру мир, напряглось, до судорог, и окаменело все внутри, и, помогая руками, она навалилась этой каменной тяжестью на стекло, ощущая его хрупкость. Вдруг ей показалось, что кто-то позвал ее, ласково, протяжно. Она оглянулась — никого, но все же спустилась вниз и оглядела комнату.

Солнечный свет обильно осыпал ее всю золотистой пылью — шкаф, кровать, стол, вазу с красной гвоздикой на коротком стебле, блокнот, ручку, но прежде значимые и полезные вещи виделись ей теперь будто издалека, словно отраженные в тусклом зеркале. Она села к столу, вырвала листок из блокнота и написала короткое письмо, потом снова притянула стул к окну и встала на него, опершись коленями на гладкий подоконник. Ее поразило то, что вместо ясного, чистого неба перед ней вдруг обнажилась темная бездна с широкой, вертикальной дорогой, тянущейся вниз и похожей на туннель. На мгновение ей показалось, что это в глазах у нее потемнело, однако в следующее — отчетливо увидела, как чьи-то бледные гигантские тени отталкивающе проступили из воздуха, и ей стало жутко. Она отшатнулась, но — что это? — опережая и покрывая мрачное видение ярким сиянием, стремительно и уверенно летел к ней навстречу сверкающий ангел с невыразимо знакомым, родным ликом.