Шрифт:
Наконец, Несса вписала в графу крупно «friend» и вернула форму дежурному.
Ей повезло — пятница была днем визитов. Примерно через час Ванесса получила разрешение на свидание, и, когда собралось около пятнадцати посетителей, их повели по длинному серому коридору внутрь здания. Она силилась не реагировать ни на что внешнее — ни на механические команды вооруженной охраны, ни на гулкое клацанье дверей и назойливое подрагивание электрических ламп и изо всех сил пыталась сосредоточиться на идее, которая привела ее сюда. Что же это была за идея, какое слово она собиралась принести с собой, какое примирение. Посмертный крик Магдалины стоял в ушах. Слезы застилали зрение, и моментами она плохо понимала, куда идет и зачем. Ей показалось, что вели их очень долго. Вдруг вспомнилось все, что произошло в тот вечер, до мельчайших деталей. То, как бежала спотыкаясь и падая по грязному этажу, как истошным эхом звучал отовсюду надрыв Магды: «Не смей! Не смей! Не смей!..», то, как ползла к ней, уже окровавленной, с порога, и не могла осознать происходящего и потом кричала от боли и страха, пока острое лезвие ножа кромсало ее саму; с ужасающей отчетливостью увиделось и лицо Робин в ту минуту — приподнялись от рождения спущенные веки, и впервые почти полностью открылись глаза, в которые Несса успела на долю секунды заглянуть и ужаснулась: ничего в них не было человеческого — лишь зелье злобы.
«Так зачем ты здесь?» — вернулась она к своему вопросу. — Пришла ради себя, чтобы искупить прошлое?».
«Не знаю».
«Или ради Робин, чтобы она знала, что тобою прощена?».
«Не знаю. Прощена ли?».
«А может, потому что так поступила бы матушка Агафия?»
«Именно поэтому. Но не для того ли и живут праведники, чтобы простые смертные подражали им?».
В зале ожидания холодно и беспокойно. Несса ждала, пока назовут ее номер, но когда гулкий голос объявил: «Тридцать четвертый! Тридцать четвертый!», не сразу отреагировала, а потом заметалась то в одну, то в другую сторону. Офицер заученным движением указал на кабинку в глубине помещения, похожую на пенал, куда ей полагалось войти. Несса вошла, пенал оказался глухим, гладким и упирался в такое же глухое гладкое пластиковое окно. На узкой полке стоял телефон и рядом квадратный высокий стул. «Двадцать минут», — приказал сопровождающий.
Ванесса продвинулась и заняла место с загоревшимся табло «34». Через несколько минут привели Робин. Тюремная роба на ней болталась, волосы посерели от частой седины. Робин приблизилась к окошку и села, опустив голову.
«Поднимите трубку!» — крикнул офицер, что, наверное, относилось к заключенной, но Ванесса тоже, как по команде, взяла телефон. Внутри у нее все сжалось. Она не могла бы дать определение охватившему ее состоянию — хотелось плакать, хотелось прокрутить, как в записи, пленку жизни назад, к самому началу, к детству — своему, Магдалины и Робин. Они ведь все трое были когда-то маленькими девочками, хотя и на разных концах земли и в разных обстоятельствах. Почему-то показалось, что если бы она знала Робин тогда, то, скорее бы всего, жалела ее, может быть, даже дружила с ней. Вдруг представилось, как они втроем бегут по зеленому полю, взявшись за руки...
— Здравствуй, — сказала она тихо.
Робин не ответила.
— Ты узнаешь меня?
Робин понуро молчала, дышала тяжело, прерывисто, будто несла телегу в гору.
— А Магдалина умерла... — сказала Несса так печально и доверительно, словно речь шла об их общей дорогой подруге.
Робин вздрогнула, почти выронив трубку, и, издав неопределенный звук, сникла еще больше.
— Я хотела узнать, как ты... Поговорить... — продолжала Несса.
Ей необходимо было выразить что-то важное, ради чего она пришла, ради чего могла бы прийти сюда матушка, но слова не шли, не находились. Да может, и не в них дело, а в чем-то другом, во взгляде, например. Ванессе неудержимо захотелось снова увидеть глаза Робин — захотелось опровергнуть впечатление о том, что в них нет ничего человеческого. Почему-то сейчас была уверена, что с тех пор они поменялись, что появилось в них нечто иное, исключительно важное для них обоих.
Но Робин так и не подняла головы, так ничего и не сказала.
Время текло, а они сидели друг против друга молча, каждая — в своей судьбе.
— Я могу приехать завтра опять...
«Минута до конца свидания», — строго уведомил офицер.
Ванесса пристально смотрела сквозь стекло, прижимая плотнее телефонную трубку, выжидая, боясь пропустить слово или движение своей отстраненной собеседницы, и вдруг Робин кивнула, сделав странный знак рукой, будто попыталась потрогать Нессино лицо...
Ванесса улыбнулась, и тоже провела рукой в воздухе — плавно, почти нежно — к кому бы эта нежность ни относилась.
Заключенную увели. Перед железной дверью в глубине коридора Робин оглянулась, но никого не разглядела.
* * *
Еще не угас день, лишь притонились слегка его ослепительные краски. Как на полотнах сюрреалистов, трепетал и вибрировал воздух, остужая в поступающей волнами прохладе разогретое солнечное золото и укутывая его в тонко синеющую пелену. Птицы подустали и замедлялись, замедлялись, готовясь к ночи. Люди возвращались домой с работы, предвкушая отдых, и земля, как обычно, несла их бережно и грациозно.
В самом деле, как сладка свобода! Только на контрасте познается ее истинный дар. Там — железные двери, замки, засовы, темные углы, здесь — небо, оживляющий свет, нестесненное дыхание и возможность выбора... Но и у Робин он есть, выбор, даже теперь, когда в лучшем случае ее ждет пожизненное заключение, а в худшем — тотальное наказание. Ванесса вдруг представила смертную казнь Робин, то, как из одного мрака она уйдет в другой — уйдет, так и не сказав никому ни одного доброго слова. Почему-то сейчас, особенно после сегодняшней встречи, не безразлично ей стало, какой смертью умрет Робин, не безразлично, кто будет с нею в последний день и час.
«Но что я могу сделать? Могу пойти еще раз завтра и посмотреть на нее через стекло. Могу помолиться о ней... Да хватит ли духу молиться об убивице?».
Автобус с острова привез ее в город, когда начало смеркаться, и нужно было спешить добраться в гостиницу до темноты. Так безопаснее. Жаль, что не осталось времени посидеть в любимом сквере, где когда-то они гуляли с Артуром в первые их совместные дни и где однажды встретился бездомный Тимофей, проповедующий христианство своим полуживым от пьянства, наркотиков и отчаяния собратьям в туннелях и коробках, приспособленных для ночлега. Что-то он сказал тогда о своих шрамах? «Маску с кожей отдирал, так приросла...». Теперь и у нее маска спала, и обнажились уродливые рубцы. Странное, странное совпадение. У Тимофея, наверняка, нашлось бы ему объяснение, если б они сейчас встретились.