Прошло пару дней. В небе более не появлялись зловещие темные тени, и страх перед новой войной постепенно иссяк. Открывались лабазы и лавки. Работники, стоя у входа, порой возводили глаза к небосводу, но тот оставался спокойным. Лишь солнце пылало среди синевы, обжигая прохожих лучами. Повсюду на улице Каменщиков нестерпимо смердел догнивающий мусор, сновали несметные полчища мух, заставляли ускорить шаги раскаленные, как утюги, камни старой брусчатки. Неслыханный зной. Обсуждая жару и войну, старики говорили, что знойное лето – к несчастьям.

Во время налета У Л ун прохлаждался в борделе Зеленого Облака. Только послышался гул самолетов, У Л ун обнаженным вбежал на залитую солнцем веранду и несколько раз, хорошо понимая бессмысленность этих потуг, пальнул в небо из маузера. По толпе полуголых гостей и накрашенных шлюх прокатился смешок. Отведя мутный взор от небесного свода, У Л ун застучал по перилам стволом:

– Веселимся? Да будь у меня самолет, всех бы вас разбомбил. Вот бы весело было.

У Л ун взял на мушку подвешенный под деревянным карнизом фонарь и, нажав на курок, пробил рваную брешь в плотной красной бумаге:

– Терпеть не могу тупо скалящих пасти людишек. Вы рады за деньги драть эти вонючие дырки? Вы рады задаром глазеть на елду?

Почесав на глазах у притихшей толпы рукоятью в паху, он неспешно вернулся в покои, ворча:

– Что и впрямь может радовать в жизни?

У Л ун отодвинул завесу из нитей стеклянного жемчуга. Пялясь в окно, знаменитая шлюха Вань Эр, собирала и вновь отрясала с ладоней рассыпанный по подоконнику рис:

– Что случилось? Убили кого?

– Непременно, – У Лун облачился в штаны и рубашку. – Когда от людей и от Неба нап асть, помереть легче легкого.

Он посмотрел на округлые формы Вань Эр, и на ум ему тотчас пришла презабавная мысль:

– Ну-ка ешь! – У Л ун сгреб с подоконника липкие зерна и властно поднес к её пухлым губам.

– Странный ты! – Вань Эр сморщила носик. – Таких необычных гостей у меня еще не было.

Шлюха хотела удрать, но У Л ун, обхватив её левой рукой, разжал стиснутый рот рукояткою маузера.

– Будешь есть, – он смотрел, как зерно за зерном ниспадает в разверстое красное горло, и теплая тень чуть заметной улыбки едва проступала на хладном как иней лице. – Да, вот это действительно радует.

После полудня, спасаясь от душного зноя, У Л ун по привычке купался во рву. Меж домов суетился напуганный люд; вдалеке, полня воздух удушливой вонью селитры, дымился подорванный бомбой завод; из распахнутых окон борделя неслись всхлипы флейт и писклявое пение шлюх, монотонное словно гуденье машины. Плескаясь в грязнущей зеленой водице, У Л ун размышлял об опасностях новой войны, угрожающих лично ему, но поскольку вопрос был чрезмерно невнятен, совсем перестал о них думать. Заметив вдали половинку лишенного мякоти полугнилого арбуза, У Л ун подплыл ближе, надел на макушку зеленую корку – он снова мальчишка, он снова в селении Кленов и Ив...

Воспоминанья в любое мгновенье могли протянуть свои «ветви и плети», опутав пространный ход мыслей. Я все еще в мутной воде? Ведь прошло столько лет. Я в воде? Оглядев испещренную рябью поверхность, У Лун вдруг почувствовал страх. Сбросив корку, он мигом добрался до берега и, развалившись на каменных теплых ступенях, старался припомнить, как нес его всепроникающий мутный поток от селения Кленов и Ив до борделя Зеленого Облака. В эту мгновенье У Лун содрогнулся от первого приступа боли в паху. Он поскреб причиндалы – свербящая боль обратилась несносным пугающий зудом: багровые пятна соцветьями сливы теснились на грубой поверхности красной елды.

Один из подручных примчался с известьем о бомбах, упавших на улицу Каменщиков, но У Л ун пропустил эти новости мимо ушей. Он все с тем же потерянным видом стоял на ступеньках, сжимая в ладони трусы:

– Ну-ка глянь, что за дрянь у меня на елде, – У Л ун громко стучал золотыми зубами. – Срамн ая болезнь, драть вас д осмерти, гнусные шлюхи! Осмелились, мрази, меня заразить? Это заговор против меня?!

В ту же ночь люди в черных халатах прошлись по борделям, забрав с собой шлюх, хоть бы раз обслуживших У Л ун’а. Хозяева было сочли это выгодной сделкой – ведь деньги внесли за неделю – но м инуло несколько дней, и одна из работниц борделя Зеленого Облака, драя известного рода горшок, вдруг наткнулась, макнув щетку в воду, на мягкое тело. Когда на поверхности рва показался раздувшийся труп, чуть живая от страха старуха узнала в нем шлюху Вань Эр.

Восемь шлюх, извлеченных из рва – грандиозный скандал – тут же стали всегдашним предметом бесед прохлаждающихся по ночам обывателей. В этом убийстве, как в каждом запутанном деле, была своя странность – на мертвых телах нашли рис. Если женщин, искавших в судьбе бедных шлюх повод для порицанья продажной любви, эти зерна, как правило, лишь заводили в тупик, то мужчин, задававшихся больше вопросами «кто» и «зачем», наводили на дельные мысли. Всё больше людей полагало, что смерть восьми шлюх – дело рук пресловутой Портовой Братвы. Знатоки местных сплетен под страшным секретом болтали о темном, неведомом происхождении их главаря, о его необычных привычках, о мстительном нраве У Л ун’а и даже о том, как его вывел в люди дань [30] риса. Среди усыпляющей летней жары одно имя «У Л ун» пробуждало от сна, как кусочек холодного льда. Обыватели делали крюк, покупая рис в небезызвестном лабазе на улице Каменщиков, только бы хоть глазком посмотреть, как же выглядит этот «У Л ун». Но шли дни, У Лун не появлялся в лабазе, и вместо него праздный взор натыкался на «мрачных личинами, вялых движеньями» членов семьи: на хозяйку Ци Юнь, неизменно цедившую в кресле вонючий отвар; на ворчавшего дни напролет колченогого сына Ми Ш эн’а; на вечно угрюмую, с тяжким раздувшимся брюхом невестку Най Ф ан.