– Выыыы...
– провыла на высокой ноте и сократила расстояние между нами.
– Чтооо?

– Мы неее уверены, состояние критическое...
– дал петуха доктор.
– И скорее всего он не...
– у Вадима Михайловича задергались оба верхних века. Дергались они вразнобой, с разницей в полсекунды, отчего создавалось впечатление словно доктор подмигивает левым глазом Седову, а правым мне и еще удивляется, почему мы его явных тайных знаков не понимаем.

– Не что?
– голос был не мой. То есть, говорила-то, конечно, я, но эти хриплые мертвенные интонации не могли принадлежать мне!

– Он не... не...

– Не выживет, вы хотите сказать?
– в отличие от меня Седов держал себя в руках.

Угу, длинные они у него - обзавидоваться!

– Да!
– победно выдохнул врач и вытер рукавом пот со лба.

– Я хочу с ним поговорить, - произнести слово 'попрощаться' не смогла, ибо невероятно, невозможно, похоронить человека в двадцать девять из-за дурацкого сердца. Как же тогда мое? С мои мне что делать? Засушить в виде гербария или засолить в пробирке?

– Пожалуйста, он в той же палате, - доктор указал путь по коридору.

– Что даже спорить не будете?!
– а вот это меня сбило с толку. Я приготовилась воевать.

– С вами?!

И правда, что это я...

Понимающе оскалившись, быстрым шагом направилась к 'аквариуму' Лазарова. Подошла и решительно открыла дверь, но стоило перешагнуть порог, как все решимость испарилась, смытая стремительно надвигающейся паникой.

Что я скажу Максиму?

Что он самый мерзкий и отвратительный паразит, чьи следы от зубов украшают мое мягкое место?

Что все наши встречи достойны отлитых в бронзе памятников для его могилы?

Что такая красивая и умная я взяла и вычеркнула его из своей жизни, а он продолжил линию и поставил точку на своей?

Или...

Я, наконец, признаюсь что люблю его?

Ага, так и скажу: Максим прости за пятнадцать лет нервотрепки, но это все от большой и чистой любви. Правда-правда! Кстати, не хочешь в таком же режиме всю оставшуюся жизнь провести? Тебе всего-то пару дней осталось!

Но я не сделала ничего. Я просто села на убогий пластиковый стул, уткнулась лбом в кровать Лазарова и заревела белугой, горько и безвозвратно сожалея о своей непроходимой тупости, неприступной гордости и клиническом идиотизме.

– Птица...
– слабая дрожащая рука коснулась моей макушки.- Ну что ты, Птица, не надо так. Ты же обещала никогда из-за меня не реветь.

– А ты откуда знаешь?
– шмыгнула носом.

– Когда ты громко, на весь район, давала клятву, я стоял за углом дома и тоже клялся.

– А ты в чем?
– всхлипнула.

– В том, что заставлю тебя плакать минимум раз в неделю...

Чтооо?!

– Ты... Ты... Ты...
– вцепилась в матрас. Очень хотелось треснуть Лазарова.

– Птица, от счастья. Только от счастья, понимаешь?
– серые губы дернулись в попытке улыбнуться. Я понимала. Теперь я многое понимала. В том числе и то, что безнадежно опоздала.
– Ты же сейчас поэтому ревешь, правда?

Я кивнула.

Ничем не сдерживаемые слезы катились щекам. Нижняя губа лихорадочно тряслась. Пальцы судорожно мяли матрас.

– Ппправда, - прошептала я на вдохе.
– Радуюсь, что ты от меня отстанешь! Столько времени этого ждала...
– и без перехода: - Мерзавец, сволочь, предатель...
– я порвала простыню, наматрасик и погрузила скрюченные руки в пружинно-поролоновое нутро матраса.
– Как ты мог...