— Он останется здесь, — решительно говорит Легионер.

— А ну повтори! — изумленно говорит Малыш. — Приятель, ты, видно, проглотил финиковую косточку, когда бродил по Африке, и у тебя в мозгу растет финиковая пальма! Ты саботируешь Вторую мировую войну. Подумал об этом? Ты уже не шастаешь со сворой плоскостопых легионеров под солнцем Сахары, не развлекаешься, видя миражи с арабками, подмигивающими тебе с облаков.

— Не забывай, обер-ефрейтор Кройцфельдт, что я унтер-офицер. Я приказываю твоему подносчику боеприпасов оставаться здесь! Compris? [129]

— Приказываешь, вот как? — рычит в бешенстве Малыш. — Ну, ладно же! У меня больше нет никакого подносчика-иностранца, ясно? Если угодно, можешь заткнуть его себе в пропесоченную задницу, потом все его заснеженные горы, а потом перейти к саперам и испражняться гравием на дороги до конца этой треклятой войны. Вот что ты можешь сделать, приятель!

Он уходит в лес, опираясь на русский ручной пулемет, как на трость. Долго слышно, как он бранит Норвегию и Марокко, словно эти страны целиком повинны в потере его сумок с патронами.

— Кто там кричит, черт возьми? — спрашивает Мозер, вновь собирающий роту.

— Малыш, — усмехается Порта. — Он откусил под Москвой член у комиссара и теперь обнаружил, что у него не идут месячные. Бранит врачей за то, что не хотят делать ему бесплатный аборт.

— Опять твое отделение, Байер! — злобно рычит командир роты. — Оно сведет меня с ума. Либо ты уйдешь из пятой роты, когда мы вернемся к своим, и заберешь эту чертову свору с собой, либо я попрошу перевести меня из этой роты! Я больше не могу этого выносить!

— Километрах в полутора отсюда отряд русских, — раздается низкий голос Малыша, выходящего из густого леса. — Они чуть не обделались, когда появился я и взял у них пару сумок с патронами. — Размахивает полными сумками над головой. — Может, пойти туда, прикончить их? Это всего-навсего милиция, разделаться с ними будет не труднее, чем раздавить лягушку.

— Черт бы тебя побрал! — кричит Мозер. — Моя чаша терпения переполнилась!

— Чаша? — переспрашивает Малыш, оглядываясь вокруг. — Если раздают выпивку, мне двойную порцию. А то член у меня совсем съежился.

— Заткнись, заткнись, заткнись! — ярится Мозер, делая шаг к Малышу и снимая автомат с предохранителя. — Открой только еще раз рот, Кройцфельдт, и это будет последним, что ты сделаешь в жизни.

Малыш подходит к Порте и встает рядом с ним.

— Эта чертова война становится все хуже и хуже, — обиженно говорит он. — Теперь уже и рот раскрыть нельзя. Скоро еще запретят справлять нужду!

Командир роты бросает на него убийственный взгляд.

— Пошли дальше, — решительно обращается он к Старику.

Теперь артогонь звучит оглушительно. Русские артиллерийские позиции явно вблизи. Над деревьями постоянно видны отсветы дульных вспышек.

Внезапно Порта поднимает руку, это сигнал «Стой!». Рота беззвучно опускается в снег.

Дульные вспышки разрывают темноту, от них светло, как днем. Всего в нескольких метрах от нас стреляет русское орудие большого калибра. Мы видим, как снуют артиллеристы, готовя его к очередному выстрелу.

— Mille diables, 380-миллиметровое! — шепчет Легионер. — На его заряжание уходит не меньше пятнадцати минут. Давайте нападем, когда у них все будет почти готово. Они будут смотреть на пушку. И умрут, ничего не почувствовав! Vive la mort!

От пушки доносится позвякивание и стук металла о металл. Раздается краткая, отрывистая команда, лебедка скрипит под тяжестью снаряда, поднимаемого к казенной части.

— Готовы? — шепчет Старик, вытаскивая из голенища боевой нож.

— Как голодный аист, собирающийся проглотить жирную лягушку, — отвечает Порта, опуская сошки ручного пулемета.

Мозер отводит назад руку и бросает гранату в гущу орудийного расчета. Падая, наводчик выстреливает из пушки. Стук наших автоматов и пулеметов тонет в грохоте выстрела, и мы бросаемся вперед.

Я спотыкаюсь о труп, быстро поднимаюсь на ноги и качусь по крутому склону. Колючие растения царапают лицо и руки.

Порта следует за мной по пятам. Падает, изгибаясь, как угорь, и выпускает очередь по нескольким фигурам, бегущим по гребню холма. Трассирующие пули словно бы сметают их.

Малыш несется вниз, как лавина, крепко прижимая к себе русского. Внизу они разъединяются и с рычанием поднимаются на ноги. У русского штык, но Малыш бьет его ногой в пах и разбивает ему камнем голову.