– Не надо. Я буду стараться сама.

– Можешь пожить у меня пока, – предлагает вдруг он. – Я один живу. Цокольный этаж, но дешево. Пойдем сейчас ко мне…

– Сейчас?

– Я покажу тебе, где это находится, чтобы ты потом нашла…

Он говорит это просто, и Аня про себя поражается тому, с какой легкостью можно изменить свою жизнь – одним махом. Они уходят вместе с побережья, берут такси до его квартиры. Идут длинным коридором и спускаются в цоколь. Сумрачно и сыро.

– Здесь рисовать нельзя, – говорит Эдик. – Мрачновато.

Квартира двухкомнатная, с большой кухней, но без плиты. Странно бывают устроены дома в Турции. Аня оборачивается и оказывается прямо в объятиях Эдика.

– Моя сладкая девочка.., – шепчет он. – Я так хочу тебя…

– И я тебя хочу.

Ей кажется, что и она его хочет. Может, и не его, но молодого, красивого парня. Не Орхана – точно.

Эдик нежен, но она теряется под градом его ласк, сжимается в комок, словно пытаясь от них закрыться. Защититься. Спастись.

Где она? С кем? Зачем? Эдик уходит в душ и снова возвращается к ней. Еще более разгоряченный…

– Я домой пойду, – она поднимается с постели.

– Домой?.. Хорошо. Но я тебя жду.

Она возвращается в Лалели в полной растерянности. Зачем уходить от Орхана, если с Эдиком ей ничуть не лучше? Нет никакой разницы между старостью одного и молодостью другого, между уродством и красотой. А между богатством и бедностью – есть разница….

К тому же она чувствует себя странно. Чувствует себя так, словно что-то мешает ей ходить, какая-то ноющая боль, которой никогда не было после Орхана.

Она снова принимает душ, но раздражение не проходит. Потом она забывает об этом, складывает вещи в сумку, ищет деньги. Какие-то деньги – на первое время. Потом боль снова напоминает о себе. И снова она думает о том, что это странно…

Наконец, уходит из дома, сунув ключ под коврик, словно отлучилась совсем ненадолго. И чувствует, что ей не жаль оставлять Орхана, но и не радостно уходить.

Зато Эдик снова рад ей и снова тащит в постель. Она принимает его ласки и не чувствует ничего, кроме боли.

– Мне больно, – признается, наконец, отстраняясь от его горячего тела.

– Почему?

– Не знаю. Никогда такого не было.

– Может, ты больна чем-то?

– Не знаю. Я же не была ни с кем, кроме тебя…

Он снова ее целует. И Аня удивляется тому, что он совсем не испугался ее возможной болезни.

– Я уезжаю послезавтра. До конца месяца я заплатил за квартиру – можешь жить спокойно. И я оставлю тебе телефон хозяина, чтобы ты могла потом с ним договориться и остаться здесь.

– А куда ты уезжаешь?

– В Москву…

Это хорошо, что он уезжает. Но в то же время… совсем одна… в Турции. Без единого знакомого. Это не очень здорово.

И снова боль отвлекает ее, сбивает с мысли.

– А здесь есть больница, ты не знаешь? – спрашивает она на всякий случай.

– В турецкой тебя не примут. Здесь полно русских блядей, их не принимают. А в русской – дороже. И там очередь, наверное, на год вперед.

– Эдик?

– Что?

«Может, это из-за него? – думает Аня. – Но он бы не вел себя так беспечно в таком случае».

После этого художник теряет к ней интерес, а она – к нему.

Становится больно ходить в туалет, она перестает есть и лежит, сцепив зубы, одна в сыром полуподвале.

Ждет, пока пройдет.

7. ТАТИЛИЯ

В итоге она заняла-таки эту очередь. Не на год вперед, а всего на неделю. Отдала последние деньги за прием у русского врача. Русский врач покачала головой.

– Конечно, это не СПИД…

– А мой парень мог не знать, что он болен?

– Не думаю, что он не знал. Он турок?

– Да.

Стыдно сказать, что она нашла в Турции какого-то кавказца и подцепила от него какую-то венерическую болезнь. Стоило ли для этого уезжать в Турцию? Потом Аня выслушивает медицинскую лекцию о том, что трахаться надо в презервативах и не доверять – никому. Тем более – туркам. Легче от этого не становится.

Конечно, это излечимо. Но после курса терапии – неизвестно, сможет ли она иметь детей. Да и вообще… нужны ли ей будут дети?