– Он еще не дошел до жареного, — пробормотал Паскуаль, — следовательно, ему осталось жареное, легюмы и десерт, не считая кофе и ликеров. Мы успеем перекусить, у меня подвело живот. Пойдем в кабак.

– А у тебя есть деньги? — спросил Ракен жалобным тоном. — У меня решительно ничего.

– Успокойся, я заплачу, — ответил Паскуаль. — На вокзале я стянул одно портмоне. Нельзя сказать, что оно принадлежало какому-нибудь капиталисту, но все-таки в нем кое-что было…

Два сообщника вошли в кабак и перекусили, а затем вернулись к ресторану и расположились за киоском, где продают газеты. Через четверть часа Жорж Прадель вышел с сигарой из ресторана. Вместо того чтобы пойти по Монмартрскому бульвару, он повернул налево и направился по бульвару Пуассоньер.

– Он не домой идет, — тихо сказал Ракен своему товарищу.

– Если он отправится в театр, будет чудесно! — отозвался тот. — В толпе всегда толкаются, а когда толкаются, легко ощупывать карманы.

Вскоре Паскуаль потер от удовольствия руки: Жорж Прадель поднялся на крыльцо театра «Жимназ», взял билет в кресла и исчез под сводами.

– Нельзя терять его из виду, — сказал Ракен.

– Понятно, но нам не стоит торопиться, мы всегда его найдем.

– Где мы сядем?

– В партере, там не так заметно, и оттуда нам будет удобно наблюдать за действиями лейтенанта.

Оставим сообщников, направляющихся в кассу, а сами войдем в театральную залу. Известно, что в «Жимназе» ложи бенуара расположены вокруг кресел и партера. Зала была полна. Жорж Прадель сидел в третьем ряду кресел. Паскуаль и Ракен разместились в предпоследнем ряду партера, следовательно, около лож бенуара, обращенных прямо к сцене. Ракен нагнулся к блондину и сказал ему шепотом:

– Я не вижу, где лейтенант.

– Я тоже, — сказал Паскуаль. — Но в первом антракте я взберусь на галерею — оттуда я его сразу увижу.

– Так, — произнес Ракен, — а теперь посмотрим пьесу. Я никогда ее не видел.

Паскуаль пожал плечами.

– Тут речь идет об одной камелии, умирающей от любви к молодому человеку, который нехорошо с ней поступил. Слезливая пьеса.

– Я это люблю, — прошептал сентиментальный Ракен, — я ужас как люблю плакать в театре. Тут никто не видит, как я чувствителен.

Пьеса началась. Разбойники замолкли. Когда первый акт окончился, Паскуаль сказал:

– Подожди меня здесь. Я все разведаю и вернусь.

Публика выходила толпами, одни — выкурить папиросу на бульваре, другие — зайти в ближайшие кофейни. Жорж Прадель встал со своего места и, повернувшись спиной к сцене, лорнировал залу.

«Ага! — подумал Ракен. — Вот же он! Паскуаль мог бы и не оставлять своего места».

Чувствительный бандит едва успел сформулировать эту мысль, как вдруг услышал позади себя слабый крик — крик удивления, радости или ужаса — наполовину сдержанный, но бесспорно женский. Заинтересованный, Ракен обернулся и увидел в том бенуаре, в который он почти упирался, двух женщин: одну уже в летах, другую — молоденькую и чрезвычайно хорошенькую.

Пожилая дама была в изящном и строгом черном платье. Пряди серебрившихся волос обрамляли ее лицо с правильными и выразительными чертами. Женщина, сидевшая подле нее, едва доживала свой двадцатый год. Это было белокурое создание с большими синими глазами и кротким личиком. По-видимому, она чувствовала себя очень дурно. Ее прелестная головка, как умирающий цветок, клонилась на грудь.

– Леонида! Что это с вами, дорогое дитя? — шепнула ей пожилая дама. — Что это за крик, который невольно вырвался у вас? Почему вы так побледнели? Вы дрожите!

– Это так, ничего. не беспокойтесь, прошу вас, мадам. — В приятном голосе белокурой красавицы слышалось волнение. — Мне было больно, но теперь уже легче.

– Что же это за боль?

– Не знаю. Сильная и внезапная, там, в сердце. Но теперь я сама стыжусь своей слабости.

– Случались ли с вами прежде такие припадки?

Молодая женщина покачала головой:

– Никогда.

– Понюхайте, прошу вас, этот флакончик.

– Благодарю вас, но это лишнее. Уверяю вас, что все прошло.

Действительно на побледневшем лице девушки вновь появился румянец.

– Не хотите ли вы уехать из театра? Я провожу вас.

– Нет-нет, — с живостью возразила молодая красавица. — Пьеса очень мне нравится. Я останусь до конца.

– Как душно в этой ложе! Потому-то, наверно, вам и стало дурно. Не хотите ли выйти на минуту и подышать свежим воздухом?

– Немного погодя я с удовольствием пойду с вами. Но сейчас я еще не совсем оправилась.

Ракен при виде молодой женщины подскочил от изумления.