– А они и не рыбу ловили, – ответил Стефанос. – Они отвозили припасы в колонию прокаженных.

– О… – пробормотал Маноли, медленно и задумчиво разжевывая рыбку. – Ну да, кто-то же должен это делать.

– Гиоргис уже много лет возит туда все, что нужно. Это дает больше денег, чем рыбная ловля. К тому же в основном-то он это делает ради… – начал Стефанос, ставя перед Маноли тарелку с жареным картофелем.

Фотини, топтавшаяся неподалеку, быстро сообразила, куда может завести подобный разговор. Стефанос мог просто-напросто забыть о страстном желании Гиоргиса сохранить в тайне от семейства Вандулакис тот трагический факт, что Элени умерла от проказы.

– Эй, это для тебя, Маноли! – воскликнула она, бросаясь к столу с тарелкой жареных баклажанов. – Только что приготовили! С чесноком. Надеюсь, тебе понравится. Тебя можно на минутку? – Она схватила мужа за рукав и утащила в кухню. – Ты бы поосторожнее! – упрекнула она его. – Мы должны выбросить из головы, что мать Анны и Марии вообще была на Спиналонге! По-другому нельзя. Мы-то знаем, что им стыдиться нечего, но Александрос Вандулакис может взглянуть на дело иначе.

– Да знаю я, знаю… – смутился Стефанос. – Просто иногда у меня это из мыслей вылетает, вот и все. Очень глупо с моей стороны… – пробормотал он. – Маноли так часто здесь бывает, что я просто забываю, что он имеет какое-то отношение к Анне.

– Я не только о положении Анны думаю, – призналась Фотини. – Мария неравнодушна к Маноли. Они только один раз виделись, в доме Анны, но она постоянно о нем говорит, и не только со мной.

– В самом деле? Да, бедной девочке нужен муж, но этот мне кажется малость жуликоватым, – ответил Стефанос. – Ну, здесь ведь особого выбора и нет.

Стефанос смотрел на мир предельно просто. И сразу понял, что подразумевала его жена, и решил, что они с Фотини должны как-то свести вместе этих двоих.

Ровно через неделю возможность подвернулась сама собой. Когда Маноли появился в пятницу, Фотини выскочила из таверны через боковую дверь и побежала к дому Петракисов. Гиоргис уже поел и отправился в бар играть в триктрак, а Мария сидела у окна, пытаясь читать в угасающем свете.

– Мария, он там, у нас, – задыхаясь, выпалила Фотини. – Маноли, он пришел в таверну. Почему бы тебе не прийти и не повидать его?

– Я не могу, – возразила Мария. – Что отец подумает?

– Да ради всего святого! – воскликнула Фотини. – Тебе уже двадцать три! Будь посмелее! А твоему отцу и знать об этом незачем. – Она схватила подругу за руку.

Мария сопротивлялась, но не слишком, ей и самой отчаянно хотелось пойти в таверну.

– Но что я ему скажу? – встревоженно спросила она.

– Не думай об этом! – успокоила ее Фотини. – Мужчины вроде Маноли не заставят тебя об этом беспокоиться, по крайней мере долго. Он сам найдет что сказать.

Фотини оказалась права. Как только они вошли в таверну, Маноли мгновенно овладел ситуацией. Он не стал спрашивать, почему девушка оказалась здесь, а просто пригласил Марию присоединиться к нему, он тут же принялся расспрашивать о ее житье-бытье, о том, как дела у ее отца. Потом, куда более дерзко, чем местные мужчины в таких случаях, сказал:

– В Айос-Николаосе новый кинотеатр открылся. Не хотите пойти туда со мной?

Мария, и без того уже порозовевшая от волнения, покраснела еще сильнее. Она уставилась на собственные колени и едва сумела ответить.

– Это было бы замечательно, – произнесла она наконец. – Но, вообще-то, здесь у нас так не принято… ходить в кино с человеком, которого едва знаешь.

– Ну, это не проблема, я приглашу и Фотини со Стефаносом. Они сыграют роль дуэний. Давайте поедем в понедельник. По понедельникам таверна ведь закрыта, так?

Прежде чем Мария успела что-либо осознать, и всерьез обеспокоиться, и придумать какие-нибудь причины для отказа, свидание уже было организовано. Через три дня они все должны отправиться в Айос-Николаос.

Манеры Маноли были безупречны, и их поход в кино превратился в еженедельное событие. Каждый понедельник они вчетвером около семи часов отправлялись в путь, чтобы провести вечер как следует: посмотреть последний сеанс, а потом еще и поужинать.

Гиоргис был в восторге, видя, что за его дочерью ухаживает такой красивый и интересный человек, который давно уже ему нравился, еще до того, как его дочь с ним познакомилась. Хотя, конечно, его ухаживание было уж слишком современным – все началось до каких-либо официальных переговоров, – но, в конце концов, и время было другим, а то, что Мария не встречалась с Маноли наедине, помогало избежать неодобрительных разговоров старших женщин деревни.

Все четверо искренне наслаждались обществом друг друга и поездками, уводившими их от повседневной жизненной рутины в Плаке. Они много смеялись, иной раз буквально сгибаясь от хохота из-за шуток Маноли.

Мария стала позволять себе роскошь мечтаний и представляла, что могла бы провести остаток своей жизни, глядя на это красивое, скульптурное лицо, и видеть, как оно постепенно стареет от жизни и смеха. Иногда, смотря прямо в глаза Маноли, Мария чувствовала, как по ее затылку пробегает легкий холодок, а ладони становятся влажными. И даже в самые теплые вечера она иной раз невольно содрогалась. Для нее все это было внове, за ней никто еще так не ухаживал. Какой же яркий свет приносил Маноли в ее бесцветную жизнь! Иногда Мария даже гадала, а может ли он хоть к чему-то на свете относиться серьезно. Его кипучая энергия заражала всех вокруг. Мария никогда не испытывала такой беспечной радости и уже начала думать, что вот эта эйфория и есть любовь.