– Здесь раньше была детская, – сказала она, – когда наши девочки были маленькими. В какой цвет ты хотела бы тут все покрасить?

Элефтерия подумала, что это отличная возможность для жены сына сказать что-нибудь насчет ее планов или ожиданий в смысле материнства, и была весьма разочарована, когда Анна предложила светло-зеленый.

– Он подойдет к тем тканям, которые я заказала для обивки мебели, – ответила она.

Анна и Андреас, вместе с его родителями, часть летнего времени жили в роскошном фамильном особняке в Неаполи, выстроенном в стиле неоклассицизма. Теперь Анна энергично взялась за обновление этого дома. Элефтерия считала светлые ткани и легкую мебель весьма непрактичными, но оказалось, что ей не убедить эту молодую женщину. В сентябре семья должна была вернуться в главный дом в Элунде, его Анна тоже постепенно переделала на собственный вкус, несмотря на склонность ее свекра к торжественному стилю, который предпочитали его предки. Анна частенько отправлялась в Айос-Николаос, чтобы сделать покупки, и однажды в конце осени тоже поехала туда, чтобы присмотреть ткани для обивки мебели и проверить, как идет работа над заказанными ею занавесками. Вернувшись, она ворвалась в кухню и запечатлела поцелуй на затылке мужчины, сидевшего за столом.

– Привет, милый, – сказала она. – Как там оливки?

В этот день начинали давить масло, это был важный день в хозяйственном календаре, когда пресс впервые после нескольких месяцев простоя принимался за работу, и никто не знал, заработает ли механизм как следует. А его дожидались бесчисленные корзины оливок, из которых предстояло выжать тысячи литров масла, поэтому было весьма важно, чтобы дело заладилось с самого начала. Ведь та золотистая жидкость, что лилась из-под пресса, и была основой благосостояния этой семьи. Анна давно поняла, что каждая бутыль масла означает для нее еще один метр красивой ткани, еще одно платье, заказанное у дорогого портного, платье, которое будет безупречно сидеть на ее фигуре. Одежда более всего демонстрировала ее отличие от деревенских женщин, чьи бесформенные юбки и сейчас были такими же, какие носили их прабабушки сотню лет назад.

И сегодня, чтобы укрыться от кусающего ноябрьского ветра, Анна принарядилась в изумрудно-зеленое пальто, подчеркивавшее ее грудь и линии бедер и спадавшее почти до земли экстравагантными волнами. Высокий меховой воротник обнимал ее шею, согревал уши и поглаживал щеки.

Когда Анна шла через комнату, шелковая подкладка пальто шелестела вокруг ее ног, а сама Анна болтала о всяких мелочах, случившихся за день. Она как раз наливала воду для того, чтобы приготовить себе кофе, когда мужчина, сидевший за столом, встал со стула. Анна обернулась – и взвизгнула от испуга.

– Кто вы такой? – спросила она сдавленным голосом. – Я… я приняла вас за мужа.

– Я так и понял. – Мужчина улыбнулся, явно забавляясь растерянностью Анны.

Когда они очутились лицом к лицу, Анна увидела, что мужчина, которого она так нежно приветствовала, хотя он и не был ее мужем, все же оказался очень похожим на него. Такие же широкие плечи, такие же волосы, а теперь, когда он стоял, видно было, что он и точно такого же роста, как Андреас. Крупный, приметный нос Вандулакисов и слегка раскосые глаза. Когда он заговорил, у Анны пересохло во рту. Что это за фокус?

– Я Маноли Вандулакис, – сказал мужчина, протягивая Анне руку. – А вы, должно быть, Анна.

Анна, конечно, знала о том, что у ее мужа есть двоюродный брат, и время от времени слышала, как имя Маноли упоминалось в разговорах, но не более того. Ей никогда и в голову не приходило, что он может оказаться полной копией ее мужа.

– Маноли… – повторила она.

Имя прозвучало приятно. Анна постаралась взять себя в руки и овладеть ситуацией, поскольку ощущала неловкость из-за того, что совершила ошибку и небрежно обняла совершенно незнакомого человека.

– А Андреас знает, что вы здесь? – спросила она.

– Нет, я приехал всего час назад и решил устроить всем сюрприз. И мне это уже явно удалось! У вас был такой вид, словно вы с привидением столкнулись.

– Да, я именно так себя и почувствовала, – призналась Анна. – Между вами какое-то сверхъестественное сходство.

– Я не видел Андреаса уже десять лет, но мы всегда были очень похожи. Люди даже принимали нас за близнецов.

Анна и сама это видела, но заметила она еще и много такого, что делало эту версию ее мужа отличной от оригинала. Хотя у Маноли были такие же широкие плечи, как у Андреаса, он при этом был более худощавым: Анна отчетливо различала, как торчат под рубашкой его лопатки. У него были веселые глаза и глубокие морщинки вокруг них. Маноли ужасно развеселило то, что Анна по ошибке приняла его за двоюродного брата. Жизнь вообще веселая штука, говорили его глаза.

В эту минуту вернулись Андреас и Александрос, далее последовали восторженные возгласы и удивление, когда они обнаружили Маноли. Вскоре трое мужчин уже сидели за бутылочкой ракии, а Анна, извинившись, ушла, чтобы заняться приготовлениями к обеду. Когда примерно через час вернулась Элефтерия, они осушили уже вторую бутылку ракии, и оба они, Элефтерия и Маноли, обнявшись, прослезились от радости.

Тут же были отправлены письма сестрам Андреаса, а в следующее воскресенье состоялся торжественный прием в честь возвращения Маноли после десятилетнего отсутствия.

Маноли Вандулакис был весьма вольнолюбивым молодым человеком и последние десять лет провел в основном в материковой Греции, проматывая огромное состояние. Его мать умерла при его рождении, а отец последовал за ней пять лет спустя, хотя ему было всего тридцать, – скончался от сердечного приступа. Маноли рос под шепоток о том, что его отец умер от разбитого сердца, и независимо от того, было ли это правдой, в Маноли родилось твердое решение жить так, словно каждый день жизни последний. Такая философия имела для Маноли глубокий смысл, и даже дядя Александрос, ставший его опекуном после смерти Яниса Вандулакиса, не мог его остановить. Уже в детстве Маноли заметил, что все вокруг постоянно выполняют какие-то обязанности, соблюдают правила, позволяя себе веселиться только в дни каких-нибудь святых да по воскресеньям. Но он-то хотел наслаждаться каждым днем своей жизни.