4. Торт "наполеон" удался Ольге Васильевне - пальчики оближешь.

Разумеется, при двух "О" мы обсуждали только достоинства "наполеона"; остальные же пункты рассмотрели после того, как они убыли отдыхать.

– Я думал, вы шутите, - признается Стахов, выслушав угрозы маньяка, записанные на пленке. И дает свои комментарии: - По голосу: лет сорок-сорок пять, внешность неброская, выше среднего роста, образование высшее, профессия - гуманитарная, скорее всего женат не был, имеет машину "жигули".

Я искренне удивляюсь: разве по этому дребезжащему голосу можно определить и облик человека, и марку автомобиля?

– Мария, ты ребенок, - смеется Евгения, уверяя, что Алекс надо мной издевается.

– Ничуть, - возмущается тот.
– Я прошел спецподготовку в лингвистическом центре института Русского языка. Всякая фраза - это зашифрованное сообщение.

– Например?
– требует Женя.

– Пожалуйста. Он говорит, чтобы Маша не шлялась по ночному городу, простите, без нижнего белья. Это значит, что в нормальной жизни у него нет детей. Были бы - он так не фантазировал бы. Когда растишь собственных спиногрызиков, то тебя посещают иные прихоти.

– Специалист, - хныкает Евгения

– А марка машины?
– не унимается Максим Павлов.

– Это совсем просто, милые мои, - невозмутимо отвечает менхантер и поглощает тортовый кусок.
– Это совсем просто, - картинно жует, а мы, как круглые дураки, с напряжением ждем ответа.
– Это просто, - поднимает указательный палец.
– Мне так кажется.

Все смеялись. Даже я. Казалось, на полуночные посиделки собрались те, кому совершенно нечего делать, кроме как нести беззаботную чушь.

Мне было уютно, надежно и смешно. Постепенно тело стало заполняться свинцовой приятной тяжестью, веки закрывались и плохо открывались. Я, ещё сопротивляясь, поплыла на облаке сна.

Приметив это, Евгения заставила меня подняться из-за стола и я, послав всем воздушный поцелуй, отправилась спать. Алекс Стахов казался далеко-далеко, будто находился на другом облачке. Как жаль, что мы летим на разных облаках, рассуждала я, с невероятным удовольствием плюхаясь в прохладные, как море, простыни.

Хорошо, что человек не знает своего будущего. Если бы он его знал...

Я не знала и была вполне счастлива, уплывая в штилевые сновидение. Последняя мысль была почему-то о снеге. Знаю, в Москве его выпадет много. Снег - это мороженое неба, улыбаюсь во сне, и когда падают снежинки, и ты их ешь, то, наверное, возникает впечатление, что уплетаешь вкусные пломбирные кусочки небосвода.

Новый день начинался так, будто вчера не происходило ровным счетом ничего. В квадрате открытого окна развевался сине-зелено-желтый стяг живой вечной природы, и прошлые суматошные сутки вспоминались с недоумением. Единственное, что было приятно вспомнить: наш с Алексом подъем в кабине лифта, ощущение пьянящего желания, чтобы меня всю сжали до боли и целовали-целовали-целовали. Должно быть, наш Творец невероятный затейник, коль придумал такую странную потребность женщины в мужчине и наоборот.

Потягиваюсь от удовольствия жизни, чувствуя чистоту утреннего ветра за окном, простыней, собственного тела и помыслов. Жить в грязном мире и оставаться незапятнанным? А почему бы и нет? Все зависит только от тебя. Хочешь быть свиньей - будь! Хочешь быть птицей - будь! Хочешь быть морем... Все будет хорошо, настраиваюсь на будущее, все будет прекрасно...

Евгения ещё спит и её лицо напряженное и хмурое, как осеннее дождливое утро. Должно быть, она и в сновидениях с кем-то сражается. Мне повезло, что нахожусь под её защитой и защитой моих новых друзей, включая несравненного Алекса Стахова.

Я вчера с ним не попрощалась толком - засыпала на ходу. А "толком" это как? Послала всем воздушный поцелуй. И ему тоже. Думаю, в следующий раз надо чмокнуть Сашу в щеку. Намекнуть, так сказать, на чувства, меня обуреваемые. А то он так никогда не догадается, озабоченный глобальными проблемами безопасности в стране и мире.

Потягиваюсь, поднимаюсь и шлепаю в ванную комнату, накинув халатик. В квартире - приятная утренняя тишина. В детстве любила просыпаться раньше всех и бродить по комнатам. Правда, раньше всех пробуждалась бабушка, да это не в счет.

Она приехала в Дивноморск, когда мама решила: мне лучше не ходить в детский сад. Возвращалась я оттуда вся издерганная и заплаканная. Почему? Мне не нравился детский сад. Там пахло, как в больнице, там заставляли спать днем, а нянечки ходили злые, усатые и напоминали плохих бармалеев. Еще приходил доктор. Он был такого длинного роста, что я видела лишь его мешковатые с пузырями брюки и стоптанные туфли. Врач надевал белый халат, и нянечки вели к нему детей. Многие из нас боялись человека в халате. Когда мы плохо ели или не спали в "мертвый час", воспитательницы пугали: вот прийдет дядя доктор и сделает нам, непослушным, "бо-бо". Наверное, поэтому я так нервничала и плакала: не хотела жить в постоянном страхе и ожидании боли.