Никто, кроме сумасшедших, поэтов, детей и тех, кто научился нажимать спусковой крючок.

Душевнобольных никто не слушает, поэты гибнут в молодые свои годы, дети растут, как морковки на грядках, остаются лишь специалисты по физической компрометации, то есть убийцы.

И то верно: самая участливая и сердечная беседа случается тогда, когда на лбу твоего собеседника пляшет алое пятнышко от лазерного целеуказателя. Тебя понимают и с радостью внемлют. Никаких проблем.

Впрочем, не все дети вырастают. Некоторые умирают. Я уже говорил: у меня была сестра. Мама её называла Юленька, а я по-своему - Ю. Пока жила, была маленькая, круглая, похожая именно на букву Ю; этакая крепыша, и кожа у неё была нежная, шелковистая, как шерсть у гусениц, и у этой кожи никакого запаха.

Я сначала не любил сестру. Она была запакована в материнском чреве, точно в чемодане, и я надеялся, что так будет всегда. Потом Ю появилась в доме, и я почувствовал ненависть к этому маленькому беспомощному существу. Она была чужая по крови, лаптевская. И я её возненавидел. И теперь понимаю, её убил я. Своим отношением. Хотя врачи объявили: малокровие. Все было так хорошо - симпатичный и прочный ребенок и вдруг: рак крови. Лейкемия, сказал маленький, лысенький, невразумительный эскулап, травмированный модой на самого себя.

И я остался один. Наверно, это было моим первым убийством? Неумышленное, но убийство.

Потом мама повела меня в церковь. Там перед позолоченными иконами в миражной дымке, как люди, горели свечи. И от них был запах тлена и удушья. Мама долго молилась, шепталась с Богом, вглядываясь больными, сухими глазами в потусторонние лики святых - молила за упокой души рабы божьей Юлии; переходила к другим иконам, поджигала твердые свечечки и ставила их умирать в медную посудину, снова молилась...

А я сказал: Бог, ты плохой, зачем оставил меня одного без Ю, и вышел вон из церкви. И, гуляя, набрел на домик в густой кустарной растительности. Там сновали божьи старушки в самотканых одеждах; у старух были маленькие злые головки, повязанные скоромными платочками. Старушки работали - я не сразу понял, чем они занимаются. А промысел их заключался в том, что им приносили таз с огрызками свечей, который тут же ставился на самодельную печечку - воск, впитавший мольбы несчастных верующих, перетапливался и потом его, как тесто, раскатывали на новые свечечные колбаски.

Меня, как малолетнего богохульника и обалдуя, это не могло оставить равнодушным и, улучив момент, я, младое исчадие ада, помочился в таз с перетопленными, янтарными душами рабов Божьих...

После мы возвращались из церкви по тихой, сморенной солнцем, пропахшей полынью и пылью дороги. Ветрово только-только отстраивалось и скорее походило на дачный поселок, чем на город. На бревнах тряпьем лежали куры, парили свежие коровьи суспензии и мир казался обновленным и прекрасным.

Местный магазинчик был открыт и мама пропала в его прохладном коридорчике, я же остался на контуженном временем крыльце, ел черешню из кулька, прикупленную у церковной ограды, и без интереса смотрел на деморализованный от жары мир.

Девочка появилась из ниоткуда, из летнего неустойчивого марева; появилась и потребовала:

– Дай.

– Чего?
– удивился её наглости.

– Черешню, - была в линялом, перешитом платье.

– А что мне взамен будет?
– возненавидел её за то, что тянула мытую озером, властную, насыщенную сверхмеры гемоглобином, руку.

– Что хочешь?

– Хочу...
– задумался я.
– Хочу... покажи письку...

– На!
– и равнодушно задрала платье.

Была без трусов и я увидел припухшую, гладкокожую трещинку. Ее хотелось потрогать.

– Ну?
– с подозрением смотрела поверх края платья.
– Хватит?

– Потрогать можно

– За весь кулек, - согласилась.

– Ладно, - и протянул руку, и почувствовал тугую, холодную от озера плоть, помял её и сказал.
– Как черешня...

– Все?

– Все, - вздохнул я и отдал кулек.
– Ничего... такого...

– У тебя такого нет, - жадно давилась ягодой.

– У меня другое... и лучше...

– У меня лучше... лучше...

– Нет у меня, - настаивал я.

– Это почему же?
– не понимала, продолжая жрать так легко заработанную черешню.

Быть может, это меня больше всего и взбесило: её, девочки, не трудолюбие. И поэтому я заорал:

– А вот... вот... когда вырасту... я тебе вставлю!

– Ой-ой, - вредно заулыбалась.
– Это мы ещё посмотрим.

– Смотри, - сказал я с ненавистью глядя на девочку.
– Я тебя убью. Я уже убил сестру и тебя тоже прикончу.

И тут на крыльцо магазинчика вышла мама. Она прищурилась от солнечного долговечного дня, посмотрела на меня скользящим, напряженным взглядом, а потом с гримасой отвращения подняла руку и неловко, но больно хлестнула меня...