Свихнулся человек в черном, она всегда подозревала, что он кончит именно этим, и он спятил, и втащил ее в свой сумасшедший мир...

...Может, человек и вправду спятил, но сейчас говорил чистую правду — девять лет он числился среди мертвых. Парня, найденного с его документами, действительно похоронили на безвестном солдатском кладбище у города Гудауты. А он, раненый и обгорелый, попал в лагерь военнопленных. В Зугдиди. Там был ад. «Рассказать, — подумал он, — ей про Зугдиди? Не стоит, я устрою ей свой ад, маленькую преисподнюю... Персональную».

— Ну что, поговорим? Что-что? Понятно, трудно беседовать с кляпом во рту... Но ты как-нибудь уж попробуй. Раньше ведь у нас получались такие беседы... Правда, рот затыкала ты. Затыкала мне и разливалась соловьем. И ничего и никого, кроме себя, не слышала...

Она мычала — яростно. Она дергала всем, чем могла хоть чуть шевельнуть. Если бы взгляды убивали — человек в черном рухнул бы с сосны подстреленной птицей.

Не рухнул. Зажег крохотный фонарик-брелок, осветил ее лицо. Заговорил снова с ледяным спокойствием трупа:

— А ты почти не изменилась, Постоловская... — Под этой фамилией он знал Ленку девять лет назад. — И по-прежнему мне нравишься. А ты как? Все еще предпочитаешь женщин? До сих пор спишь с Иркой? Или переключилась на детишек? На зверюшек? Еще на кого-нибудь?

Ей хотелось крикнуть, проорать, прохрипеть ему в лицо, что она не лесбиянка и никогда ей не была, и его жена, Ирина, — не была; что все тогда, девять лет назад, произошло не совсем всерьез, что это была почти шутка — пусть и растянувшаяся на несколько месяцев, но он сам, сам, сам идиотской ревностью и бешеными метаниями довел свою семью до взрыва — а она, Ленка, тогда Постоловская, всего лишь хотела попробовать то, чему отдали дань столь многие творческие люди, и...

Она не могла крикнуть ничего.

И проорать — не могла.

И прохрипеть.

Могла только придавленно мычать — что и делала. Он вслушивался в ее мычание почти с наслаждением. Он отдавал долги.

— Тогда я жалел, что не убил тебя. И потом, долгие годы, — жалел... Теперь не жалею. Не жалею, что по пути к тебе увидел у Гостинки скромных людей, скромно набирающих добровольцев... Добровольцев в Абхазию... «На уборку мандаринов», — так это называлось вслух... И я решил заочно сыграть с тобой в «орел-решку», Постоловская... Если там меня убьют — то ты выиграла. Не убьют — проиграла. Тебе повезло, через три месяца я сгорел в бэтээре под Гульрипши... И вот я пришел — отдать долг. Твой выигрыш...

Он снова зажег крохотный фонарик. Всматривался в ее искаженное лицо, словно надеялся увидеть что-то... Потом достал из кармана разгрузки карпульный шприц-пистолет, сорвал пластиковый колпачок с одноразовой иглы...

Анестетик подействовал почти мгновенно — ее ладони онемели... Пустые карпулы и использованные иглы полетели вниз, небрежно уроненные.

Он направил луч фонарика так, чтобы осветить для Астраханцевой предмет, извлекаемый из недр разгрузки. Молоток. Новенький молоток, еще с ценником магазина... Он не экономил — все по высшему разряду.

Во многом это было театральщиной — страшноватой, но дурновкусной. Человек в черном всегда питал слабость к грошовым эффектам. Одноразовые иглы вообще стали никчемным эстетством — извлеченные вслед за молотком (и точно также, чтобы Ленка хорошо разглядела, освещенные) длинные гвозди оказались не просто не стерильными — ржавыми...

Ей не было больно. Даже когда четвертая фаланга безымянного пальца хрустнула, расколовшись под гвоздем, — Ленке не было больно.

Ей было страшно.

Ночь. Человек в черном

«Ну вот и все», — подумал он, спустившись на землю.

Долго она там не проболтается, утром хватятся и скоро найдут под сосной и срезанные ветки, и карпулы, и, возможно, капли крови... Да и мычание услышать можно, если внимательно прислушаться...

В общем, снимут ее часов через пять-шесть живой, если только сердечко с перепугу не откажет. Но это едва ли, у таких гнид сердечного приступа не дождешься...

Зато впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь. Когда заживут раны на ладонях — все равно много лет станет просыпаться с диким воплем, увидев во сне эту ночь... И будет бояться выйти одна в темноту; и не одна тоже будет бояться...

Она опять сменит фамилию, она забьется в самую дальнюю щель — и все равно будет ждать меня каждый день и каждую ночь...

"Нельзя убивать своих врагов, — думал человек в черном, — нельзя легко и просто отпускать тех, кого по-настоящему ненавидишь. Убить можно придурка, который приставит нож к животу в подъезде и потребует бумажник — а она пусть живет, мучается и ждет... ждет моих шагов в ночной тишине... Меня давно не станет, а она все будет ждать... и умирать тысячу раз, и сдохнет от страха однажды ночью".