– Искры, – прошептала она. – Везде искры…

Кэрни, услышав это, распахнул глаза и в ужасе оттолкнул ее. Схватив поварской нож, он занес было его на миг, постоял, голый и неуверенный.

– Анна! – позвал он. – Анна!

Фрактальный свет изливался из телевизора, формой уподобляясь павлиньему хвосту. Кэрни несколько мгновений бездумно носился по комнате, пока не отыскал кости Шрэндер в их мягкой кожаной мошонке. Потом глянул на Анну и на нож. Ему показалось, что он слышит ее предостерегающий шепот:

– Оно приближается… оно приближается… – И затем: – Да, убей меня. Быстро.

Исполнившись безграничного отвращения к себе, он отшвырнул нож и вылетел прочь из коттеджа. Вот оно: нечто огромное снижалось к нему во мраке, как тень, летящая по небу. Он слышал, как позади Анна рассмеялась и снова зашептала:

– Искры. Везде искры…

В половине шестого утра Анна Кэрни проснулась и обнаружила, что осталась одна. Огонь в очаге погас, домик на пляже остыл. Телевизор, все еще включенный на канале Си-эн-эн, продолжал что-то бормотать под ленту картинок текущих событий: война на Ближнем Востоке, нарушение прав человека на Дальнем Востоке, в Африке и Албании. Война и угнетение повсюду. Она потерла руками лицо, потом, нагая и продрогшая, поднялась и стала в некотором удивлении собирать разбросанное повсюду нижнее белье. «Надо же, я наконец добилась своего», – подумала она, хотя события той ночи помнились смутно.

– Майкл? – позвала она. В домике была только одна дверь наружу, и ее Майкл оставил распахнутой, так что на порог задувало белый песок.

– Майкл? – Она натянула джинсы и свитер.

На пляже было уже совсем светло, воздух приятно бодрил. Моевки носились низко над волнами, выхватывая что-то из принесенного морем хлама. В дюнах Анна наткнулась на придавленный участок тростника, длинный и неглубокий, провонявший какой-то химией; ей показалось, что ночью сюда сел какой-то крупный объект. Она оглядела Пляж Чудовища. Больше никаких следов.

– Майкл? – позвала она.

Лишь крики чаек были ей ответом.

Она обхватила себя руками, зябко содрогнувшись на океанском ветру, и побрела обратно в дом, где приготовила себе завтрак из яичницы с сосисками и жадно сжевала его.

– Я такой зверски голодной себя не помню, – сказала она собственному отражению в зеркале ванной, – с тех пор, как… – Но ей нечего было добавить: с таких давних пор, что она забыла.

Она прождала его три дня. Гуляла по дюнам, ездила в Бостон, убрала коттедж сверху донизу. Ела. Большую часть времени просто сидела в кресле, поджав ноги под себя и слушая, как стучит в окно предвечерний дождь; вспоминала все, что могла, о Кэрни. То и дело включала телевизор, но так же быстро выключала, задумчиво глядя в пустой экран и стараясь представить события той ночи.

Утром третьего дня она стояла на пороге, слушая крики летавших над пляжем чаек.

– Теперь ты не вернешься, – проговорила она и вернулась внутрь упаковывать вещи.

– Я буду по тебе скучать, – сказала она. – Честное слово.

Она отключила от лэптопа Кэрни футляр с жестким диском и спрятала его в чемоданчик под одеждой. Затем, подумав, что флуороскопическое сканирование в аэропорту может повредить диску, переложила в сумочку. Надо будет спросить на регистрации. Ей нечего скрывать, и ей наверняка позволят пронести диск. По возвращении надо будет отыскать Брайана Тэйта; что бы там с ним ни стряслось, он, вероятно, сумеет продолжить дело Майкла. Если же нет, придется связаться с кем-то из «Сони».

Она закрыла входную дверь и перенесла багаж в «БМВ». Последний взгляд на дюны. Там, на возвышенности, когда у нее от ветра захватило дух, ей четко представился Майкл кембриджских времен, двадцати лет от роду, с искренним изумлением говорящий: «Информация может быть вещественной. Ты себе только представь, а?»

Она громко засмеялась.

– Ох, Майкл, Майкл! – произнесла она.

Теневые операторы слетались к Серии Мау со всех концов корабля. Выбирались из темных закутков обитаемой секции, в недрах которых, оплакивая Билли Анкера и его девушку, сплели себе временные непрочные сети, как пауки в складках старого занавеса. Перестали, прильнув к иллюминаторам, кусать костяшки тонких пальцев. Они явились с программных мостиков, вынырнули из справочных архивов, покинули груды аппаратуры, где, приникшие к умному пластику, становились неотличимы от двухнедельного слоя пыли в комнате ее отца. Поведение их изменилось, точно лик моря. Меж ними ширился слух, серебряными и прочими случайными вспышками посверкивали всплески данных.

Они говорили:

– Она что?..

Они говорили:

– Осмелимся ли мы?..

Они говорили:

– Она правда с ним уходит? [66]

Серия Мау мгновение наблюдала за ними, чувствуя космическое одиночество. Затем велела:

– Вырастите мне культиварку, которую всегда так настойчиво предлагали.

Теневые операторы ушам своим не поверили. Они вырастили культиварку в баке, идентичном баку самой Серии Мау, взяв образец протеомы по рецепту закройщика, кастомизировав его неограническими субстратами и кодами – ни человеческими, ни машинными; нарастив чужацкую ДНК и оживив математику. Они высушили творение рук своих и критически осмотрели его.

– Ты будешь выглядеть превосходно, милая, – сообщили они ей. – Вот только бы свои прекрасные синие глазки протерла после сна. Прекрасные, о да.

Они отвели ее в каюту, где хранился пакет доктора Хэндса.

– Вот она, – сказали они. – Разве не красавица? Разве не очаровашка?

– Я бы спокойно обошлась без платья, – заметила Серия Мау.

– Но, милая, ей же нужно хоть что-то надеть.

Культиварка представляла ее саму в двенадцатилетнем возрасте. Они украсили бледные ручки спиральными жемчужными браслетами и облачили тело в роскошное, до пола, платье из льдисто-белого атласа, украшенное кремовыми кружевами и муслиновой оторочкой. Шлейф платья поддерживали идеально прекрасные ангелочки, парящие над полом. Культиварка робко поглядела в камеры по углам, прошептав: