– Мне тут нравится, – сказала она.

– У тебя осталось три миллисекунды, – предупредила математичка. – И то нельзя полностью полагаться. Думаю, одному из них удалось удрать. Но сам Муар еще здесь, и я продолжаю его поиски.

– Оставь меня здесь.

– Я не могу.

– Оставь меня – или нам крышка. Он воспользовался кораблями звена как манками, а сам перешел в корабельное время гораздо позже меня. Готова побиться об заклад, у него еще миллисекунда-другая в запасе останется, чтобы меня расхерачить, когда я уже замедлюсь.

Тактический прием из учебника, а она попалась на эту наживку.

– Муар, ублюдок, я знаю, что ты затеял!

Слишком поздно. Серия Мау вернулась в обычное время. Протеома бака, сдобренная питательными веществами и гормональными транквилизаторами, принялась ее успокаивать и лечить. Она едва удерживала себя в сознании.

– Бля! – крикнула она математичке. – Бля, бля, бля!

Раздался радиочастотный смех. Муар на миг воплотился уловкой, одетой в бледно-синюю униформу штурмовика.

– Эй, Серия! – воскликнул он. – Как тебе это, а? Ну что, спокойной ночи от меня. Да, спокойной гребаной ночи тебе. [62]

– Он нас засек, – сказала математичка.

Корабль Муара мерцал, проявляясь и исчезая на пути к ней через облако мусора. Точно призрак. Точно акула. Она в любом случае не успеет среагировать. «Белая кошка» панически завертелась, как некогда ее собственные жертвы, в поисках лазейки для бегства. Но тут все вокруг налилось светом, как рождественская елка, и «Муар Кришны» отбросило прочь: он закувыркался на фоне умирающей вспышки взрыва, как черная иголка. Одновременно с этим внимание Серии Мау привлек появившийся рядом с «Белой кошкой» объект: крейсер ужасников. Его громада напоминала заплесневелую буханку или плод, сорванный ветром с ветки и подгнивший в палой листве сада: авторемонтные роботы продолжали трудиться, ползая по корпусу.

– Господи, – проговорила она, – они его взорвали. Дядя Зип своего же парня подбил.

– Не думаю, чтобы это был дядя Зип, – сказала математичка. – Команда поступила от кого-то еще.

Сухой смешок.

– У них там на корабле двухпалатный разум, [63] что ли?

Серии Мау захотелось расплакаться при этих словах.

– Это был командир, – сказала она. – Я ему всегда нравилась. И он мне.

– Ты же никого не любишь, – заметила математичка.

– Как правило, – ответила Серия Мау. – Но я сегодня такая расхристанная. Понять не могу, что со мной творится.

Помолчав, она осведомилась:

– А где этот ублюдок Муар?

– Он провалился в наружные слои газового гиганта. Ударной волной его выбросило на поверхность. Он понес некоторый урон, однако двигатели не пострадали. Ты хочешь его догнать?

– Нет. Поджарь его.

– Извини?

– Поджарь мерзавца.

– ?..

– Если хочешь что-то сделать, – вздохнула Серия Мау, – сделай сама. Вот.

Какая-то сложная надстройка корпуса «Белой кошки» исторгла боевой бот. Тот на миг повис в пространстве, запустил двигатель и нырнул в атмосферу газового гиганта. Гравитация попыталась его раздавить, но в промежутке между этими моментами бот стал гласом Господним. По лику газового гиганта сверкнула длинная молния, и планета медленно занялась. Дядя Зип открыл канал связи с «Белой кошкой». Щеки его сердито надулись.

– Эй, – сказал он, – ну зачем? Ты же знаешь, я этим ребятам как следует заплатил. В конце концов, ты бы не пострадала, я бы им не позволил.

Серия Мау не обратила на него внимания.

– Свет лучше выключи, – посоветовала она математичке. Зевнула. – Вот куда мы направляемся, – показала она. И потом: – Ну я правда не хотела, чтобы этот ублюдок и дальше меня теребил. Я так вымоталась.

Когда они улетали, позади разгоралась новая звезда.

Серия Мау спала долго и поначалу без сновидений. Потом появились картинки. Она увидела Новую Жемчужную. Мрачный сад под дождем. Увидела себя саму с большого расстояния, очень маленькую фигурку, но четко. Ей было тринадцать. Она собиралась завербоваться на K-рабль. Она прощалась с отцом и братом. Задник составляло изображение сольсиньонского вокзала, красивого даже в пору войны; небеса там были такие же, как в годы войны на Старой Земле, – синие, турбулентные, исчерканные струями, но полные надежды. Она увидела, как машет им рукой и как отец машет в ответ. Брат руки не поднял. Он не хотел ее отпускать и отказался даже посмотреть на нее. Сцена медленно истаяла. После того она увидела себя такой, какой была в последние минуты своего человеческого существования. На краю постели, в трясучке, поднеся ко рту полную рвоты пластиковую миску, она пыталась застегнуть на себе хлопковый халат, который то и дело норовил разойтись на спине.

На K-рабль вербуют в стерильных белых комнатах с постоянным термоконтролем: что бы с тобой ни творилось, ты не перегреешься. Есть нельзя. Впрочем, тебе и так дают рвотное. Потом делают инъекцию. Проводят тесты, но, честно говоря, инъекция начинает действовать только через два-три дня. За это время по всему кровотоку уже разнесутся особые патогены, искусственные паразиты и перекроенные ферменты. Возникают симптомы рассеянного склероза, волчанки и шизофрении. Тебя привязывают к койке и дают прикусить резиновый кляп. Расчищают дорогу для теневых операторов, запущенных на субмикрометровом уровне в наномашинном субстрате, чтобы те вскоре разнесли твою симпатическую нервную систему на ошметки. Постоянно промывают кишечник, очищая его от шлаков. Закачивают внутрь белую пасту десятимикронных робофабрик для синтеза экзотических белков и контроля внутренних показателей. Дырявят позвоночный столб в четырех ключевых точках. Все это время ты остаешься в сознании, если не считать краткого момента запуска самого K-ода. Многие добровольцы, даже в наши дни, не переживают этой точки. Если тебе повезло, тебя запирают в баке. Предварительно тебе сломают почти все кости и вырежут некоторые внутренние органы; ты ослепнешь и оглохнешь, по твоему телу постоянно будут перекатываться тошнотные волны, а остальные чувства ты потеряешь. Твой неокортекс подключат к программному мостику, иронически прозванному «Крест Эйнштейна»: [64] впервые врубившись через него, человек видит именно эту форму. Ты больше не одна. Вскоре ты обретешь способность осознанно обрабатывать миллиарды миллиардов бит информации в секунду; но ходить ты больше не сможешь. Не сможешь ты также смеяться или касаться других, трахать кого-то или давать себя трахнуть. Ты вообще ничего больше никогда не сможешь сама для себя сделать. Ты даже покакать сама не сумеешь. Ты подписалась. И тебя охватывает мгновенное понимание, что, ставя подпись под контрактом, ты сделала выбор, но отказаться от этого выбора тебе никогда, никогда, никогда не позволят.