Холмогоров забился в руках парней. Лезвие ножа впилось в его пунцовую шею, появилась ярко-красная полоска, потом к воротнику светлой рубашки сбежала струйка крови. Но предприниматель, казалось, не чувствовал боли, не понимал, что лезвие может легко распороть ему глотку вместе с сонной артерией. Он хрипел и дергался с заломленной назад головой и таращился на тело своей дочери, которое держал Пашка.

– Любишь свою дочь? – не то спросил, не то заметил с утверждением главарь. – И мне она нравится. Только в ином качестве.

Он подтащил расслабленное тело к столу. Его помощники развернули предпринимателя так, чтобы ему было все видно. Холмогоров смотрел бешеными глазами, которые наполнились слезами беспомощной злобы, отчаяния. Он видел, как его дочь бросили животом на стол, как Пашка похлопал ее по выпуклому заду ладонью.

– Смотри, Валера, смотри, – ухмыляясь, говорил Пашка. – Все от тебя зависит. Хочешь, я ее прямо на столе на твоих глазах оприходую. Ишь тело какое! Молодое да пышное.

Главарь протянул руки, подсунул под живот девушки, расстегнул спереди пуговицу и замок шортов, а потом стянул их вниз, до самых щиколоток. Парни с вожделением смотрели на голубенькую ниточку стрингов и белую нежную кожу девичьей обнаженной попки. Холмогоров захрипел и стал валиться на пол. Пашка вдруг подошел к нему и схватил рукой за воротник рубашки, рванув тело предпринимателя на себя.

– Ты, сучий потрох! Слушай сюда, козлятина! Я с тобой разговаривать больше не буду, я ее отдам пацанам своим, чтобы на твоих глазах измочалили как следует, потом яйца тебе отрежу. Это уже лично! А потом спалю твое гнездо, а тебя подставлю под 228-ю, да с отягчением [3] . Ты же не выйдешь оттуда, сука. Девка твоя на панель пойдет, а ты по нарам… И сгинешь там, это я тебе обещаю! И нет за тобой никого, и не будет. Один ты, Валера, как засохший стручок под диваном!

– Отпусти, – прохрипел Холмогоров.

По лицу предпринимателя было видно, что ужас положения стал до него доходить, что он поверил уже в то, что никто ему не поможет, что эти люди абсолютно безнаказанно могут сделать все, что угодно, и с его дочерью, и с ним самим. В том числе и подбросить ему наркотики и найти свидетелей того, что он сбывал их детям.

Но Пашке этого было мало. Он не столько любил ломать людей, не столько находил в этом садистское удовольствие, сколько действовал из хладнокровного расчета. Слова могут и забыться, смысл может потеряться, а память, особенно та, которая должна сопутствовать человеку всю его оставшуюся жизнь, должна быть физической, должна быть связана с физической болью, с осязаемым ущербом.

– Отпущу, – злобно оскалился Пашка, – но сначала я тебе оставлю живое напоминание. Я тебе память оставлю о сегодняшнем разговоре. А то ты ведь завтра проснешься и с похмелюги подумаешь, что тебе все это приснилось.

Главарь выпрямился и махнул рукой одному из парней, указывая на девушку, которая стала подавать признаки жизни.

– Валет, займись. Ты это дело любишь, только не торопись, дай насладиться и зрителям, и любящему отцу.

Холмогоров снова забился, но его повалили на пол, двое бандитов сели на него верхом, прижимая к полу. Его лицо повернули так, чтобы он видел сцену насилия. Третий из бандитов, грязно ухмыляясь, отряхивал руки и подходил к девушке. Он вцепился в ее пышные ягодицы ногтями, зарычал пронзительно и рывком задрал топик до самой шеи. Девушка затрясла головой, стала приподниматься на руках, еще не понимая, что происходит.

У главаря завибрировал мобильный телефон, и он, вытащив его из кармана, отошел в сторону. За его спиной слышалась возня, крики девушки и звонкие шлепки.

– Рубль, ты что творишь! – послышался в трубке недовольный голос.

– Да, а что такое? – усмехнулся без улыбки Пашка.

– Тебе кто «добро» давал с альпинистом? Совсем зарвался? Твою в душу мать! Значит, так! Дело спустим на тормозах, пока мы у власти и все в наших силах…

– Я и не сомневался, – снова усмехнулся Пашка.

– Да лучше бы ты сомневался! – заорал на него голос. – Делать надо то, что тебе велят, а не инициативу проявлять.

– Результат не вдохновил? Мы что, чего-то не добились этим?

– Помолчи, – голос на время затих. – Значит, запоминай. Пока ничего громкого и радикального. Затихни пока. Принюхайся, нос по ветру подержи. Появились в городе нежелательные. Журналистка эта… кстати, ты выяснил, кто ее у твоих пацанов отбил? Выясни, проверь на предмет причастности. Короче, не мне тебя учить: сам погоны носил, сам понимаешь, что такое оперативная работа.

Пашка опустил руку с телефоном и посмотрел на Валета, который уже стаскивал трусики с бьющейся в истерике на полу девушки. Он молча подошел и пнул ногой Валета в копчик.

– Хватит! Оставь ее!

Валет не отреагировал, пытаясь раздвинуть девушке ноги. Он сопел, дважды ударил свою жертву по лицу, но новый чувствительный пинок босса вывел его из состояния крайнего возбуждения.

– Че, че ты? – облизывая губы, обернулся он к Пашке. – Я щас…

– Слезь с нее! – заорал главарь. – Я сказал! Все!