Шрифт:
Чупятов, уездная власть, бывший литейщик. Своего положения немного стесняется.
Казимир Казимирович Превосходный, его секретарь. Не стесняется.
Сосулин, из Москвы, поэт. Запряжен в огромные американские очки. Очки – главная часть его организма, все остальное мало заметно.
Дарья, геркулесиха, исполняющая обязанности домработницы у дьякона.
Унтер Иваныч, по паспорту Гунтер Иоганн, случайно застрявший в городке военнопленный. Обучает граждан музыке и сам обучается русскому языку.
Африканский гость, очень странный.
Час первый
Палисадник перед домом Малафея Ионыча – рядом с церковью. В доме открыты окна.
Малафей Ионыч(один за столиком под окном. Пьет квас и записывает документы в загсовую книгу). Мулюкин, Иван Петров… тридцати двух лет… И Окомелкина, Марья… лет… лет… девятнадцати. Первым браком. Сережечкин… Федор Матвеев… двадцати двух лет…
В церкви звон. Малафей Ионыч начинает креститься – услышал фырканье подошедшего Жудры, испуганно отдергивает руку.
Кто… кто это? А-а, это ты! Ну?
Жудра. Та-ак-с, Малафей Ионыч… Помоля Богу вас.
Малафей Ионыч. Стыдно! Стыдно! Да. Стыдно.
Жудра. Кому?
Малафей Ионыч. Тебе – Бога нет, пора бы знать – на двенадцатом году революции…
Жудра. Ловко обернул… отец дьякон!
Малафей Ионыч. Ты какое… ты какое имеешь право? Какой я тебе дьякон?
Жудра. Ну – бывший дьякон. Раньше в церкви венчали, а теперь – в загсе, только и всего.
Малафей Ионыч. Ты у меня… ты у меня… узнаешь! Я… я… я… тебя! (Сдерживаясь.) Ты зачем пришел? Нет, так скажи, зачем ты пришел? Ты чего потерял тут? Тебе чего надо?
Жудра. Люба ваша дома?
Малафей Ионыч. Нету.
Жудра. Я сейчас вернусь – передайте ей.
Малафей Ионыч. Передам… как же! Обязательно! Только у меня и делов.
Жудра уходит. Малафей Ионыч продолжает записывать.
Ч-черт рыжий… двадцати двух лет, Федор… Стерва! Храмихина, Татьяна, Тимофеевна – двадцати лет…
Входит Дарья.
(Ей). Ну, чего еще?
Дарья. Записка тебе какая-то.
Малафей Ионыч(берет, читает). Госп… Господи! Сам товарищ Чупятов! Да ты что же – ты что же мне раньше не дала? Тетеха!
Дарья. Да ты раньше-то после обеда два часа дрыхнул.
Малафей Ионыч. «Дрыхнул»! Деревенщина. Беги сейчас же к Унтеру Иванычу.
Дарья. Это – к пленному, что ли? К немцу?
Малафей Ионыч. Да, да. Скажи, что, мол, просят прийти – да скорее. Как ни можно скорее. Сию же минуту! Слышишь?
Дарья. Это что же: опять они с Любашей песни играть будут?
Малафей Ионыч. Да, да: песни… Иди, не разговаривай.
Дарья уходит, Малафей Ионыч еще раз перечитывает записку.
Господи… Капа! Капа! Капитолина!
Каптолина Пална(в окне с зеркалом, с щипцами – завивается). Ну? Чего?
Малафей Ионыч(задыхаясь). Капа… вот записка… от Чупятовского секретаря…
Каптолина Пална. Ой! От товарища Превосходного?
Завивка идет ударным темпом.
Малафей Ионыч. Да, да. Они сейчас придут к нам – Любу слушать. И товарищ Превосходный, и товарищ Чупятов… ты слышишь? В первый раз ко мне – сам товарищ Чупятов! Господи! И еще этот с ним… Московский… Сосулин…
Каптолина Пална. Который – стихи пишет?
Малафей Ионыч. Да… ты понимаешь? Ведь, может, нынче вечером – и Любкина, и наша судьба решится. Может, ведь биография нашей жизни – сразу вот этак… вот – вверх… фонтаном! Господи… Любка… Любке-то сказать. Где она?
Каптолина Пална. Вот-ще! Я почем знаю.
Малафей Ионыч. «Я почем знаю»… Вот ты за ней не глядишь, она с этим с рыжим – с Витькой – якшается. А разве ей Витька пара? Да ведь такая дочь, как Люба наша, – это от Бога нам данный капитал… Понимаешь? Капитал!