– А ты зришь себе, коли злобою кипишь?
– терпеливо спросил Ведун, шутливо ткнув пальцем в лоб посадника.

– Нет, - ответил Гостомысл и смеяться перестал.

– Коли злобою мучишься, толи яко алый маки бывают, - проговорил Ведун и испытующе глянул на посадника: - Сказывать ли о совиной-то бойне? Али всё сам учуял?
– тихо спросил он.

– Почти, - грустно начал посадник, - сам всё учуял, но твою лесную весть не ведаю. Сказывай о совах! Николи они вроде и не дрались меж собой. Когда сие было?

– Этой ночью, - ответил старец, снова вглядываясь в обеспокоенное лицо посадника.

– Это… намёк на… близкие события?
– быстро спросил явно испуганный Гостомысл.
– Ныне полнолуние, - рассеянно произнёс он и со страхом поглядел старцу в его ещё удивительно голубые глаза.

– Да, - ответил Ведун, не привыкший скрывать свои приметы от новгородского владыки.

– Тогда сказывай скорее, - живо потребовал тихим голосом посадник.

– Давно я этого не видел, - дивясь, начал старец, а Гостомысл уселся поудобнее и приготовился слушать.

– К ночи все твари лесные уснули, и нигде не было ни шороху, ни писку, - как дивную сказку, сказывал Ведун своим тихим, заговорщическим голосом недавнюю лесную быль.
– Я оглядел небеса и не нашёл ни облачка; а луна, яко Лель, блисташе, - заворожённо воскликнул он.
– Вдруг слышу: летит и крылами близко-близко машет, я аж согнулся от страху, - сознался, улыбнувшись, старец, посмотрев на сосредоточенное лицо посадника, и, передохнув, таинственно продолжил: - Перелетела чрез меня одна сова, села на молодую сосну и ждёт. Немного погодя летит другая и прямо на первую, в лоб! Я аж ойкнул! Давно ведаю, что совы к дому прилетают ко смерти, а к чему совы бьются, боюсь и думу думать, - горько признался мудрец и оглядел согнувшегося посадника.

Гостомысл нахмурил лоб и призадумался.

– Ну, и все?
– удивился он.

– Нет, не все, - мягко возразил мудрец. Он, казалось, думал: продолжить или нет - и, решившись, тихо добавил: - Яко зло бились две совы и молча! Прилетела третья тогда, когда вторая заклевала первую. И опять без писка, без карканья, молча, клювами друг друга, с остервенением стуча то в лоб, то в глаз, я аж затаил дыханье…

– Ну, и кто кого?
– нетерпеливо спросил посадник, глянув из-под лохматых бровей на кудесника.

– Опять победила вторая, заклевала третью, но не до смерти, и та улетела, яко калека, ко себе во гнездо, - со вздохом закончил Ведун, не отрывая взгляда от посадника.

– Любопытно, - пробурчал Гостомысл.
– А другие птахи вели себя спокойно?
– хмуро спросил он, понемногу разгибая затёкшую спину.

– Да, - ответил Ведун, чуть призадумавшись.

– И никто не вступился за калеку?

– Никто, - подтвердил кудесник.

– А как повела себя победительница?
– живо спросил Гостомысл, выпрямившись, и уже спокойно опустил на колени руки.

– Сначала молчала, а потом замахала крылами, но не улетела, а яко запричитала сама на себя и яко избивала сама себя за гнусное злодеяние, медленно и как невиданное чудо поведал старец посаднику.

– Да ну?!
– не поверил Гостомысл и вгляделся в лицо кудесника.

– Так всё и было, мой послушниче, - улыбнулся Ведун и погладил посадника по плечу.

Гостомысл встал, прошёлся вдоль светлицы, потеребил свою бороду и отвёл глаза от кудесника.

– А что сын твой, Рюрик?
– тихо спросил вдруг Ведун, не боясь разгневать посадника столь дерзким вопросом.

– Сын яко сын, - тяжело вздохнув, тихо проговорил Гостомысл, нисколько не смутившись.
– Он даже не ведает, кто его отец, - с горечью молвил посадник и медленно подошёл к очагу. Он взял щипцы и перевернул в очаге потухшее полено. Затем бросил щипцы, отошёл от истопки и жёстко, самому себе, изрёк: - Ему и в голову дума не идёт, почто позвали именно его, а не другого. Сие значить: воспитал сына Рюрика не я, - горько сознался Гостомысл.
– И не ведаю я, как быть дале, - вдруг беспомощно добавил посадник и повернулся к волхву.

Ведун вгляделся в горестное лицо Гостомысла и тихо посоветовал:

– Оставляй и дале его без ведома.

Гостомысл вздрогнул и ринулся было к старику, но остановился.

– Сын сам должен пробивати версты по своей зрелости, - осторожно проговорил Ведун, наблюдая за посадником.
– Я чую, Рюрику… и не надо знать, кто его отец, - убедительно добавил он.
– Хуже будет, ежели твои бояре прознают о первом сыне твоём.

Гостомысл опять вздрогнул.

– Да уж сохрани, Святовит, от такой напасти!
– глухо воскликнул он. Один ты ведаешь, что значит для меня Рюрик!
– порывисто вдруг прошептал посадник и схватил Ведуна за плечи.
– Ни жена, ни дети не ведают о нём ничего… Сколь потребовалось лисьей ловкости, чтобы изгнать викингов, творить кровную месть и заставить больших бояр искать нового правителя в его лице!
– быстро говорил Гостомысл, тяжело дыша. Он чувствовал, что вот-вот зарыдает, но не остановился, не смолчал, а со слезами на глазах пробормотал: - Никто… Никто ничего не ведает!.. А теперь Вадим… Вадим точит меч на него… Что делать, Ведун? Что?!
– с ужасом спрашивал Гостомысл, глотая солёные слезы и ища ответ на мучительный вопрос скорее у себя самого, чем у Ведуна.