«Курбан — бурдюк с ядом — не интересуется ничем, кроме выколачивания денег, да еще и куражится: никакие вы, говорит, не болельщики. Сами себя накрутили — вот и все. И этот ваш пыл, ваши страсти — все, говорит, фальшь. Дурень ты этакий, что же нас заставляет трепать нервы? Что нас заставляет, бросив все дела, мчаться на стадион, сидеть у приемника, с трудом, с мучением доставать газету? Говоришь ему, а он качает головой и бубнит, что один Дадаш настоящий болельщик, а вы все заболели, чтобы к нему подмазаться. Такая мысль только ему и может в голову прийти. Вы, говорит, не знаете, чем заполнить время, вот и стали болельщиками. В вашей жизни есть некий вакуум, и этот вакуум вы заполняете футболом. Футбол для вас — как опиум, как анаша. Он отвлекает вас от повседневной мороки. Да ну его, пусть треплется…»

— Дадаш-муаллим, — спросил Джумшуд, — какой послезавтра, по-вашему, будет счет?

Уже неделю издательство жило ожиданием послезавтрашнего матча. Предвкушение это оживляло разговоры на службе и дома, работу и быт. Одним словом, предстоящая игра с Ирландией заполнила всю неделю. На следующей неделе тоже был важный матч — Тбилиси и московское «Торпедо». Следующая неделя тоже будет заполнена. Но пока не сыграна послезавтрашняя игра, о следующей никто не говорит. Послезавтрашний день, как и вообще все дни большого футбола, ожидался как торжество, как праздник.

— Три — ноль, — сказал Дадаш непререкаемым тоном.

— Подумать только, три — ноль! — удивился Джумшуд. Он так повторил это, как будто предположение Дадаша уже оправдалось и Ирландия проиграла со счетом ноль — три. — Но у Ирландии тоже была сильная команда, правда? — После высказывания Дадаша Джумшуд говорил о послезавтрашней игре в прошедшем времени.

Яхья сказал:

— Никогда, ни за что! Счет будет два — два. Спорим!

— Опять споришь? Мало тебе?

Яхья стоял на своем:

— Вот увидите, два — два.

И снова началось. Никто никого не слушал. И невозможно было прекратить этот спор…

Неймат понял, что в этом шуме и гаме нечего и говорить о деле, и молча вышел из комнаты.

В конце коридора у открытого окна разговаривали Заур и Тахмина. Заур что-то шепотом рассказывал. Тахмина смеялась. У нее были белые-белые мелкие, ровные зубы. Как зерна кукурузы, ровные и мелкие. На ней было весеннее красное платье с короткими рукавами. У нее был низкий глуховатый голос, странный смех. Хха-ха-ха… Как будто на пианино играют гаммы.

Сам Заур не смеялся. Наверное, когда хохотала Тахмина, он вспоминал и готовил новую шутку, перебирал забавные истории. Он не спускал с нее глаз.

Заур работал в нефтяном отделе. Каждый раз, когда Неймат видел его, ему вспоминалось выражение: человек с двумя арбузами. В самом буквальном смысле. Как будто у Заура и справа, и слева под мышками действительно торчало по арбузу и поэтому его мускулистые руки как бы образовывали с туловищем букву «Ф».

В последнее время, когда Неймат видел, как Тахмина болтает с Зауром, ему казалось, что Заур уговаривает Тахмину поехать с ним на пляж. Странная мысль. Почему именно на пляж? Может быть, потому, что у Заура была своя машина и он часто ездил на пляж? Во всяком случае, пляж был весьма подходящим местом для демонстрации его мускулов.

Неймат подошел к ним.

— Ну, так нельзя, Заур, — покачал он головой, — я скажу Манафу. — Манаф — муж Тахмины. Уже месяц, как он был в командировке в Москве. — Ты штангист, но и он тоже старый борец.

— Мы в разном весе. Я в тяжелом, он — в легком.

— И он действительно легкий, а, Тахмина?

Тахмина засмеялась. Конечно, не так, как только что. Просто слегка улыбнулась. Улыбнулась, чтобы шутка Неймата не повисла в воздухе. Неймат и сам понял, что шутка получилась плоской, как праздничные карикатуры и дружеские шаржи в стенгазете «Полиграфист». Остроты на матримониальные темы были классикой их отдела.

Взгляд Неймата скользил по платью Тахмины. Две пуговки у ворота были расстегнуты, и виднелось что-то голубое.

Он отвел глаза.

— Я рассказывала Зауру свой сон, — сказала Тахмина. — Мне снилась Рига. Самое интересное, что я никогда не была в Риге.

Голубое снова бросилось в глаза Неймату. Он сказал:

— Когда-то я тоже видел во сне города, где никогда не бывал… Лондон, Париж… — Он посмотрел в окно. Окно было заполнено голубым небом. — В общем, это приятная способность. Не выходя из комнаты, не вставая с постели, без денег путешествуешь по всему свету. Не нужно ни билетов, ни визы.

— А что ты видишь сейчас?

— Эх, Тахмина, сейчас в моих снах нет ни капли воображения. Сейчас я вижу не сны, а обрывки, фрагменты жизни. Вижу продолжение дневной белиберды. Если я днем перевел пол-листа, то во сне перевожу дальше, получаю гонорар или стою в магазине, кто-то хочет пролезть без очереди, я делаю ему внушение или ругаюсь на базаре. Моя самая причудливая греза — покупка билета на поезд Кисловодск — Баку… Или наше почтенное учреждение и его сотрудники — дядя Сафтар, Мамед Насир, Дадаш-муаллим, Курбан… — Он хотел добавить «ты», но, взглянув на Заура, осекся.