— Вот эта дорога ведет в Пиршаги, но ты сверни в ту сторону. Ага, вот так. Теперь поезжай. И мы приедем на то самое место.

Машина запрыгала по проселочной дороге…

— И долго мы так будем скакать?

— Приехали. Стоп.

Зубчатые скалы отделяли этот пляж от всего побережья. Место было укромное. Уединенное. Проселочная дорога терялась в песках.

Остановив машину, они вышли на песок. Тахмина сняла туфли и взяла их в руки. Ощутив голыми ногами сладкое щекотание песка, она словно попала в далекую страну — страну своего детства.

Словно испугавшись воспоминаний, она повернулась к Зауру:

— Ты фотографируешь?

— Редко. Вон аппарат, в машине валяется.

— Возьми, сфотографируй меня.

«Нет уж, милая, — подумал он. — Заур вовсе не такой растяпа, как тебе кажется. Фотография — документ. А мне подобные документы ни к чему».

Они подошли к морю. Заур сунул руку в воду.

Загорелое, медное тело переливалось мускулами при малейшем движении. Зауру самому нравилось смотреть на эту игру.

— А ты что не раздеваешься?

— Я пока не буду купаться.

— Почему?

— Не хочу.

Она сказала это так решительно, что Заур не стал настаивать. Он дважды перекувыркнулся, попрыгал, размялся. И побежал к морю.

Не отрывая от него глаз, Тахмина, не раздеваясь, вошла в море и брела, пока вода не достигла колен.

Заур нырнул раз, другой. С него слоями сходила усталость от работы, от дороги. Вода, теплая, как сон, на поверхности и прохладная в глубине, ласкала кожу, расслабляла мускулы, успокаивала нервы. Он вспомнил слова бабушки: «Ковер гладят по ворсу». Море как будто гладило его по ворсу.

Он уплыл далеко, берег сжался, машина превратилась в зеленое пятно на желтом фоне. Тахмина исчезла. Было глубоко. Величавая безбрежность моря, его спокойствие, его кружащая голову гармония на минуту испугали Заура. Но он вспомнил о своей многолетней сноровке пловца. Успокоился. И понял, что этот страх — от глубины и еще от тяжелого спокойствия моря. Он развел руки, лег на воду. Увидел небо, в нем — бог весть откуда появившиеся редкие облака.

Подумал о Тахмине. О ее редкостной красоте, накрашенных губах, насурьмленных глазах, длинных ногах. О женственном очаровании ее смеха, голоса, аромата. О причудах, рассеянности.

Он вспомнил других женщин, о которых приятно было вспоминать, и подумал, что ни одна из них не влекла его так сильно. Он был совершенно уверен, что нравится Тахмине. И если это так, почему они не могут просто принадлежать друг другу? Для чего естественное желание непременно нужно одевать во что-то — во всякие пышные, пустые, ненужные слова? Для чего, ну, для чего нужно говорить столько ничего не значащих слов? Зачем вообще надо что-то объяснять? Если они оба этого хотят, если это должно произойти и непременно произойдет, кому нужны все эти слова, в которые никто — ни он, ни она — не верит? И все-таки эти ни ему, ни ей не нужные слова должны быть сказаны, как будто здесь есть кто-то третий. Ради него, чтобы его обмануть. Как странно. Может быть, это какой-то ритуал?

Он поплыл к берегу, вышел на песок. Огляделся. Тахмины не было видно. Вот еще новости! Громко крикнул:

— Тахмина!

— Я здесь.

Он поднял голову и увидел ее на самой верхушке скалы.

— Осторожно, упадешь!

— Не бойся.

Тахмина, прыгая, как коза, спустилась со скалы.

Заур разлегся на песке. Его черно-волосатая грудь мерно подымалась. Он переворачивался с боку на бок.

Тахмина открыла сумку, достала хлеб, зелень, редиску, сыр. Постелила скатерть.

Она проделала это так непринужденно, что Заур поразился:

— Я и не знал, что ты такая хозяйка.

— Ты еще многого не знаешь. Вот, например, ты не догадываешься, какой сюрприз я тебе приготовила.

— Что за сюрприз?

Тахмина молча вытащила темную бутылку.

— Привезла из Москвы, — сказала она. — Храню его уже год. Тебе повезло. Это «Камю». Правда, коньяк не пьют под такую закуску, да что поделаешь?

«Вот уж правда, попалась рыбка не простая, а золотая, — подумал Заур и пошутил мысленно: — Смотри, красавчик, как бы тебе самому не попасть в сети».

— Что ты смеешься?

— Ничего. Честное слово, Тахмина, другой такой, как ты, на свете нет!

Потом зашло солнце.

Ржавый закат покрыл ржавчиной море.

Потом они выпили. Потом опять выпили. Еще. И еще.

Потом показалась луна. Потом Заур обнял Тахмину за шею. Тахмина сняла его руку, как шарф.

— Подожди, — сказала Тахмина, — подожди. Ты же фотографируешь, ты должен знать, что любовь, как снимок, проявляется в темноте. — Потом сказала: — Давай останемся здесь на ночь.