Небо стало светлеть.

В одном месте, над крышами дальних домов, серая муть истончилась, растаяла, и в проталине Саша увидел солнце. Оно вставало над горизонтом, не яркое и не слепящее, зимнее, а с ним появилась надежда. Саша улыбнулся. Он знал, что есть смысл. Не может не быть. Солнце не может светить просто так, а он – просто так жить. Однажды все встанет на свои места, мозаика сложится и он увидит цельное полотно жизни, а не разрозненные кусочки.

С этим чувством он подошел к главному корпусу НИНХа на улице Каменской.

Поднявшись на второй этаж и миновав младшекурсников, толпившихся у подоконников с конспектами наперевес (впрочем, были также пудреницы, зажигалки и глянцевые журналы), он увидел своих и понял, что в первую партию не попасть: здесь было полгруппы, человек десять-двенадцать, и все хотели быть первыми. Что ж, не судьба в этот раз.

Атмосфера в целом была спокойной, но напряжение чувствовалось. Двое читали конспекты, а остальные слонялись без дела или общались на темы, не связанные с экзаменом.

Вика и Лена болтали.

Они чувствовали себя уверенно, могли в крайнем случае рассчитывать на снисходительность препода (в число автоматчиков не попали, но были на хорошем счету), и сейчас все их внимание было сосредоточено на ожерелье из искусственных камешков на шее у Лены. Лена купила его вчера. Камни чередовались с бежевыми «штучками» (так назвала их Вика, не сумев найти подходящее слово), похожими на кораллы, и было очень красиво. Оригинально.

Они поздоровались.

– Что такой хмурый? – Вика с улыбкой смотрела на Сашу. —

Он в это время думал о том, стоит ли рассказывать о страшных событиях. Решил, что пока не стоит.

Чудов думал иначе. Ему не терпелось шокировать одногруппников.

Переступив с ноги на ногу, он сообщил:

– Ночью Женька Никитин погиб.

Рядом все стихло, и он оказался в центре внимания.

– Прыгнул с балкона, – сказал он, опережая вопросы.

Лена смотрела на Чудова распахнутыми глазами, а Саша смотрел на нее.

Дрогнули длинные накрашенные ресницы, и Лена прикрыла ладошкой рот:

– Мамочки…

– Ни фига себе… – тихо сказал кто-то.

У Саши чесались руки: дать бы Чудову в репу. Тот упивается славой, пусть и делает вид, как ему тяжело все это рассказывать. Можно не сомневаться – он опишет все в красках, в деталях, добавив что-нибудь от себя. Он мастер рассказа. Он любит внимание, особенно женское.

Саша отошел подальше от Чудова.

– Зачем он…? – послышался женский голос. Галя Жаткина. Ее голос узнаешь из тысячи. Он необычный. Какой-то скрипучий, с песчинками в связках, но неприятным его не назвать. Галя – чемпионка по умению одеваться безвкусно. Сегодня ее темно-синяя кофта с черными горизонтальными полосами не дружит с длинной коричневой юбкой до пят. Ну и ладно. Галя милая добрая девушка, а отсутствие вкуса – не смертный грех, не порок. Есть люди с отменным вкусом и гнилостным нутром. Люди-маски. Люди-видимости. Ткнешь в них пальцем, в их тонкую глянцевую оболочку – и сразу все ясно. Кстати, Галя не пользуется косметикой. Порой кажется, что она борется с тем, что дала ей природа. У нее правильные черты лица, приятная улыбка, солнечный взгляд, а для баланса – нелепые гардеробы, отсутствие макияжа, вечный конский хвост и, конечно же, фирменный голос, над которым, пожалуй, можно было бы поработать, чтобы сделать его благозвучней. Кажется, ее не заботит, как она выглядит. И если странности гардероба могут быть связаны с тем, что ее родители-пенсионеры тянут троих детей, из которых она самая старшая, то как объяснить остальное?

Приблизившись к Чудову, Жаткина заглянула ему в лицо глубокими тревожными глазами.

– Думаю, он из-за Спицыной, – твердо сказал Чудов.

Саша заметил, как тот покраснел. Непросто дались ему эти слова. Его собственный опыт с Таней был не лучше опыта Жени.

– Может быть, он случайно? – предположила Галя. – Он не был пьян?

– Как можно случайно упасть с балкона? Нет, – Чудов уверенно покачал головой и двинул темными густыми бровями, – он не случайно.

– Из-за Таньки он, точно, – Вика включилась в дискуссию. – Отшила божьего одуванчика.

«Божьего одуванчика», – отозвалось эхом у Саши. – «Божьего одуванчика…».

Тут же возникла картинка: пушистая круглая шапочка на длинном тонком стебле раскачивается от ветра, колышутся маленькие белые волоски, и вот они отрываются, один за другим, их подхватывает ветер, и летят они туда, где еще никогда не были, летят, удивляясь, как же на самом деле огромен мир и как мал тот клочок земли, где прошла их короткая жизнь. Не видно конца и краю этому миру, хочется лететь дальше – туда, за горизонт, навстречу круглому диску солнца – но вместо этого они падают вниз, на землю, на пыльный серый асфальт, и гибнут под чьей-то грязной подошвой.

Чудов собрал аншлаг. Все внимательно слушали. Никто не читал конспекты. Рассказав всю историю от начала (визит опера) и до конца (пятна крови возле общаги), Чудов сошел с авансцены. Он не стал развивать тему несчастной любви. Пусть этим займутся другие, с азартом и вожделением. Ни у кого нет сомнений в том, почему Женя свел счеты с жизнью. Даже те, кто не жил в общаге, знали подробности.

Все началось месяца три назад, внезапно, без всякой прелюдии. Женя признался Тане в любви. Три с лишним года жили рядом, не общались ни разу, лишь здоровались в коридоре, и вдруг – как гром среди ясного неба. Чтобы это понять, надо было знать Женю. Он был интровертом в квадрате. Он проводил время с книжками, а не с людьми. Он не принял участия ни в одной пьянке и вообще не пил ничего крепче кваса. Он слушал классику и Боба Марли. Он был спящим вулканом. Как долго он вынашивал в себе чувство, прежде чем магма вырвалась на поверхность? Год? Два? Три?