– Может, послать на бак матроса с биноклем?
– предложил Марат Петрович.

– Не излишне, - одобрил Овцын.
– Оденьте его в полушубок.

Он видел, как матрос, сунув бинокль под овчину, привязал себя линем к кран-балке, потом достал бинокль, попробовал смотреть, но его тут же захлестнула сзади волна, и после этого матрос больше оборонялся от волн и секущего снега, нежели искал впереди берег. Пользы от такого впередсмотрящего было немного, да и если была бы от него польза, все равно Овцын всегда надеялся больше на свои глаза, чем на чужие, и не считал, что дело становится легче оттого, что вместе с ним его делает кто-то еще.

А глаза уже сдавали. Они не смыкались почти сутки, приходилось напрягаться, заставляя глаза делать свое дело.

– «Шальной» изменил курс на пять градусов вправо - доложил рулевой.

– Старпом, замерьте ветер еще разок, - сказал Овцын.

Он не отнимал от глаз бинокля, но ничего не видел впереди, кроме снежных вихрей, лохматых, придавивших море туч и размытого светового пятна от прожектора «Шального». Уже десятый час маячило впереди это пятно, не удаляясь и не приближаясь, создавая тревожную иллюзию, что «Кутузов» болтается на волнах без хода.

– Двенадцать метров, - доложил запорошенный снегом старпом.
– И в самом деле сдает ветерок.

Овцын кивнул и снова впился взглядом в непроглядную хмарь, среди которой - он чувствовал это - очень близко был берег. И вдруг заорал, замахал руками впередсмотрящий, и рулевой вопросительно взглянул на капитана, и тут Овцын понял, что прожектор «Шального» стал ближе и приближается еще. Сердце заколотилось совершенно бесконтрольно, он сбавил ход до среднего, сказал:

– Марат Петрович, разверните судно носом на ветер.
– Подошел к рации и включил ее.

Борис Архипов вызывал. Он не сразу ответил, потому что «Кутузов», разворачиваясь, попал под боковой удар ветра, накренился, и все, что было в рубке, покатилось вправо, и рация поехала по столу, и рулевой повис на штурвале. Подумалось, что все кончено, что не превозмочь судну такой крен, но тут волна пнула его под днище, и «Кутузов» медленно, страшно медленно для того, чтобы сразу поверить, стал выравниваться.

– «Кутузов», отвечайте, прием...
– выкрикивала черная трубка рации, но у Овцына вдруг высох рот, он думал о матросе, которого послал на бак, который, наверное, слетел за борт. Он добрался по косой палубе рубки до стекол, увидел, что матрос держится двумя руками за кран-балку, и вспомнил, как он привязывался к балке линем. Овцын вернулся к рации, взял трубку, кричавшую одни и те же слова, но так и не мог ответить, пока судно не встало на ровный киль.

– Я «Кутузов», - сказал он, и звук собственного голоса совсем успокоил его.
– Что у тебя, отец?

– Потерял твои огни, - сказал Борис Архипов.

– Я развернулся на ветер, удерживаюсь на средних оборотах, -объяснил Овцын.
– Ты что, не сидишь ли?

– В общем нет, сынок, - сказал Борис Архипов бодрым голосом.
– Слушай: берег от меня и полумиле. Вот тебе координаты места...
– Овцын записал цифры.
– Иди отсюда на зюйд и выкарабкивайся, как сможешь. Больше ничем тебе помочь не могу.

– Что с тобой?
– спросил Овцын.

– Пустяки, - сказал Борис Архипов, - Никакой беды. Я тебя догоню. Иди, не теряй времени.

– Скажи честно: в самом деле пустяки?
– спросил Овцын,

– Я же сказал.

– Я могу помочь?

– Не можешь, хоть жертвуй жизнью, Помешать, можешь. Так что проваливай со своим лайнером.

– Это наше счастье, что «Шальной» шел впереди, - сказал старпом.

– Заткнитесь!
– оборвал его Овцын и спросил Бориса Архипова: -Скажи, отец, ты справишься?

– Это смотря по тому, сколько еще придется с тобой болтать, - сказал Борис Архипов.
– Пощади мое время.

У восточного берега Колгуева был странно тихий уголок, почти спокойная вода, и даже снег прекратился. Удивляло, что в небе с сумасшедшей скоростью несутся рваные тучи. Овцын вывел судно на мелководье и поставил его на оба якоря.

– Теперь твоя работа, краб.
– Он похлопал Соломона по плечу.
– Нас не буди, пока не проснемся, пока остров не сорвется с места или пока не появится «Шальной».

– А если будет радио с каравана?
– спросил Соломон.

– Ты маленький? Овцын потер пальцами набрякшие веки.
– Доложишь обстановку, запишешь распоряжения, передашь привет.

– Я не маленький, - сказал Соломон. Но я должен точно знать, что мне делать. И кому передавать привет.

– Эре Николаевне Левтеевой. Теперь ты все знаешь?

– Я уже давно знаю, - сказал Соломон и отвернулся.