– Что вы смотрите?
– спросила она, и лицо ее опять изменилось.

– Это моя обязанность, - сказал Овцын.
– Смотреть. Всегда случается что-нибудь нехорошее, если недосмотришь.

– Не отвиливайте, я уже знаю вашу манеру, - сказала Эра, опять насупившись.
– Почему вы мне сказали, что девиацию уничтожают для того, чтобы не сдавать на склад? Ведь вы...

Она подняла воротник пальто и отвернулась. Он взял ее за плечи и развернул к себе.

– Что «ведь вы»?
– спросил он.

– Надо мной издевались, - сказала она, шмыгнув носом.
– Разве вы не слышали, как надо мной весь вечер издевались по вашей милости?.. Боцман предлагал мне ведро девиации - все равно ее уничтожать, возьмите, может, пригодится.

– Придем в Архангельск, и я выгоню этого зловредного боцмана, -сказал Овцын, держа ее за плечи.
– И прикажу, чтобы никто не шутил с Эрой Николаевной, раз она такая недотрога.

Эра отошла на шаг, вытерла лицо платком, улыбнулась.

– Вас надо выгнать, - сказала она.

– Разве можно говорить такие слова капитану?

Опять ее лицо переменилось, глаза померкли, она шагнула вперед, ближе к нему, стала говорить, глядя на вихляющиеся плечи Згурского.
– Капитан - это совсем не то. Я не такими представляла себе капитанов. Почему я не могу видеть в вас капитана, а вижу только человека?

– Я молодой капитан, - сказал Овцын.
– Всего вторую навигацию. Еще не привык.

Згурский все сдвигался в сторону кормы, и Эра провожала его глазами. Наконец он скрылся.

– Вчера он выразил мне свое недоумение, что я с вами ночью стояла на палубе, - сказала Эра.
– Он бы ничего не подумал, если бы не ваш плащ. На мне был ваш плащ, и он подумал...

– То, что подумал Згурский, для нас не беда, - сказал Овцын.
– Главное, чтобы мы сами чего-нибудь не подумали. Вот тогда придется задирать руки.

Эра отошла от него, сказала сурово:

– За меня можете не волноваться. Следите за собой.

«В самом деле крепкий орешек», - усмехнулся про себя Овцын и предложил:

– Пойдем на другой борт, посмотрим Соловецкий Монастырь. Вы видели Соловецкий монастырь? С моря это великолепно.

– Опять вы меня обманываете, - вздохнула Эра.
– Отсюда до Соловецкого монастыря чуть не сто километров. Как же его можно увидеть?

– Сегодня дьявольская рефракция, - вспомнил он слова старпома.

– Это что-нибудь вроде девиации?

– Тоже пальцами не пощупаешь, - сказал Овцын, взял ее под руку и повел мимо окон музыкального салопа на другой борт.

Эра сжала его руку, прошептала:

– Это называется фата-моргана...

Высоко в небе плыла окруженная лесом крепость.

Она была резко отчеркнута снизу каменным молом, и ниже мола

отражались в голубизне перевернутые башни, деревья, строения, блестящие луковки куполов и темные шпили. Овцын никогда еще не видел двойного миража.

– Отражение может отражаться, - сказал он,

– Молчите вы, - прошептала Эра.

Он замолчал, потом забылся и сказал:

– Надо кликнуть Згурского, чтоб он снял.

– Не смейте!

Она сжимала его руку, пока видение не заколыхалось, распадаясь на куски. Это произошло мгновенно, будто бомба разрушила монастырь, -только черная точечка приподнятая над морем, осталась на горизонте.

– Вот и нагрелся воздух, - объяснил Овцын.

Эра отпустила руку, взглянула ему в лицо.

– Вы...
– сказала она.

– Да, я, - улыбнулся Овцын.

– Это - и вы.

Он понял и спросил:

– А если бы было это - и не я?

– Так не было бы, - сказала Эра.
– Не могло быть.

– Почему вы со мной так откровенны?
– спросил он.

– Потому что это не опасно, - резко ответила Эра.
– Вы скоро забудете мои откровенности. Вы же сам по себе. Бог, царь, капитан, глава своего мирка. Что вам какая-то журналистка? Разве я не вижу, как вы потешаетесь, на меня глядя? Я все вижу. С вами можно быть откровенной. Это вас не заденет, не тронет и ни к чему не обяжет. Когда нет партнера, можно играть в теннис со стенкой.

– Наверное, так оно и есть, - покачал головой Овцын.
– Простите, Эра Николаевна, я пойду на мостик. Кажется, старпом скатывается вправо, а там, насколько мне помнится, вредные камни.