– Ты не ждала меня?

– Глупый, - сказала она, - ты не знаешь, что такое неожиданность. Когда сбывается то, чего очень ждешь, это и есть неожиданность.

– Понятно.
– Он остановил кстати проезжавшую мимо машину.
– По набережным, - сказал он шоферу.

Тот понимающе кивнул, машина рванулась, на повороте Марину

прижало к Овцыну. Она сказала:

– Сколько лет я мечтала, когда у меня будет много-много денег, столько, чтобы про них совсем не думать, я сяду в такси и скажу: везите меня по ленинградским набережным, везите долго-долго, и день, и вечер, и ночь, и особенно утро, когда солнца еще нет, а в окнах Сената уже пылают стекла.

– Ты хочешь ездить, до утра?

– Конечно, хочу. Но мы поездим немножко, а потом будут еще неожиданности, правда?

– Правда, - улыбнулся он.

Она придвинулась еще плотнее, и он почувствовал биение ее сердца, и они молчали. По мосту лейтенанта Шмидта машина переехала на другой берег.

От снежно-белого «Кутузова» падала на мостовую длинная тень.

– И это неожиданность, - прошептала Марина.
– Какой красивый корабль! А я обнимаю капитана. Я важная дама, правда?

– И где этот лайнер будет плавать?
– спросил шофер, притормозив машину, и Овцын понял, что весь Маринин шепот ему слышен.

– По Енисею, - сказал он.

– Дорогие на него билеты?
– поинтересовался шофер.

– Вот уж не знаю, - ответил Овцын.

– Я думал, капитан все знает, - сказал шофер, повернул голову назад и посмотрел на Овцына с улыбкой.

– Все знать скучно, - сказал Овцын.
– Поезжайте.

В половине восьмого он попросил шофера подъехать к цирку. В кассе билетов, как всегда, не было, но судьба подыгрывала ему, и он почти тотчас купил два билета у входа.

– Я безумно люблю цирк, - сказала Марина.
– Жаль, что неприлично в этом признаваться.

– Отчего же?
– удивился он. Цирк он сам очень любил.

– У нас в лаборатории у всех такие возвышенные интересы! Некоторые даже Чайковского называют эстрадным композитором, а уж про божественного Бизе все говорят, что это кабацкая музыка. И так считают, что у меня низменные вкусы. Я уж молчу про цирк...

– А я считаю, что музыкальные эксцентрики умнее музыкантов.

– Значит, так и есть, - сказала Марина.
– И своди меня в буфет, я погибаю от голода.

На этот раз музыкальные эксцентрики ему не понравились. Приезжие клоуны острили визгливо и плоско, а смиренно огрызающиеся львы вызывали острую жалость. Понравилась черная пантера. Она не желала совершать трюки и смотрела под купол, не обращая внимания ни на публику, ни па попавших в рабство царей.

Зрелище утомило. Когда вышли на улицу, Овцын подумал, что не ложился больше суток, пора кончать гульбу и самое время ехать в

Соломоново логовище.

Было без десяти минут одиннадцать. Они едва прорвались в магазин. Вооруженная щеткой уборщица стояла на страже у двери, и пришлось сунуть ей мелочь. Он дал Марине деньги и отошел к пустому прилавку. Подкрался заросший рыжей щетиной субъект в жеваном пиджаке и забормотал зловеще:

– Сообразим втроем, капитан? Давай рубль.

– Ступай, дядя, - сказал Овцын.
– Я не пью на рубль.

– Аристократ собачий, - обругал его субъект и смылся.

Вернулась Марина с раздутой бумажной сумкой и сказала, что купила ужасно дорогое вино. Он улыбнулся и погладил ее волосы.

Когда он назвал шоферу адрес, брови Марины сдвинулись, она спросила:

– Соломон тоже будет?

– Соломон на вахте, - успокоил он.
– Говорит, что на судне ему даже удобнее. Все подано, начищено, белье меняют. Тут же и компания. Зачем ему домой?

– Дом - это другое, - сказала Марина.
– Подано-прибрано тут ни при чем. Дом - это... дом.

– Поэтому ты и не выходишь за меня замуж?

– Думай так, - сказала она.

Проехали Невский, Садовую, Фонтанку, Обводный канал. Город переменился, пошли бесцветные улицы Нарвской заставы.

– Буду думать так, - сказал Овцын.
– Ты меня хоть любишь?

– А ты меня любишь?
– спросила она.

– Люблю.
– Он ласково прикоснулся губами к ее виску.

– Как ту, первую?
– спросила она, не шевельнувшись. В голосе слышалась неприязнь.

– Первая есть первая, - сказал он, ощетиниваясь.
– Не тревожь ее тень.

– Ну и не болтай, что ты меня любишь.

Она ушла готовить ужин. Овцын загляделся на книжную полку. Поразился, как много на свете поэтов. Поэты, поэты, поэты. Имена слышанные и не слышанные. Не читаные книги. Взял книгу Слуцкого. Это имя он слышал. Перелистнул.

Шел и пел человек,

Совсем не торопился.

Не расхвастался и не напился.

Удержался все же, утерпел!

Просто шел и пел...