– Стремление к странствию свойственно славянской нации, - сказал ему повар, будто продолжая давно начатый разговор.
– Думаете, почему у нас дольше всех держалось крепостное право? В государствах, где мужик смирный и с интересом сидит на своем месте, крепостное право ни к чему. А русский мужик убежит, если его к сохе не привяжешь. Разве покорный народ Сибирь, такую громадину, завоевал бы? Только упрямый, несмирный, своевольный русский народ, у которого от рождения гвоздик в заднице расположен, мог такое дело сломать...

– Ирина Михайловна плачет, - сказал Овцын.

Повар со стоном вздохнул и махнул рукой.

– Тысячи русских женщин в подобном положении. Плачут, страдают, ломают руки в горе своем... И никакая наша любовь их от этого не спасет. Другая любовь влечет нас с неодолимой силой!

– Хватит деклараций, Гаврилыч, - сказал Овцын.- Еще не апрель.

Повар поднял глаза к высокому расписному потолку.

– Апрель души, Андреич, - это совсем даже не начало второго квартала. В душе уже апрель, и пташки-чижики поют на разные голоса.

– Это можно понять, - сказал Овцын в сторону.

– И зря вы меня обижаете, товарищ капитан, напрасно. Декларации!
– выговорил он с отвращением.
– Декларации - это когда один другого надуть должен для своей выгоды.

– Простите, - сказал Овцын.
– Ирину Михайловну жалко... Может, все-таки подождете меня?

– Не имею возможности, - помотал головой повар.

– А куда?..

– А куда, а докуда...
– Алексей Гаврилович пожал плечами.
– Где она кончается, человеческая дорога?.. Сперва в Рязань заеду, Ксюшу повидаю. Она мне как дочка... К вам хотел зайти попрощаться. Потому и сижу здесь у вашего дома. Да неловко как-то стало. Вы ко мне не ходите, вроде обиделись.

Овцын почувствовал, что краснеет. Как только повар стал ему не нужен, он не сделал шага, чтобы его повидать. Не подлость ли?

– Чушь это, Гаврилыч, - сказал он.

– Конечно, чушь, Андреич, - подтвердил повар и засмеялся невесело.
– Какие же мы с вами дружки...

– Сегодня поедете?
– спросил Овцын.

– Кто знает... Может, сегодня.

– Есть где ночевать?

– Вы за меня не волнуйтесь, - сказал Алексей Гаврилович.
– У меня теперь все есть. Потому что я человек свободный.

– Свобода духа, - произнес Овцын. Он хотел вернуться к своей иронии, оградиться ею. Издевайся над тем, что тебе недоступно, чтобы не завыть.
– Великолепный алмаз, украшающий личность.

Повар понял и усмехнулся в ответ.

– Этому алмазу не всякий позавидует, - сказал он.
– За него большим лишением плачено. Иной плюнет и скажет: «На кой мне хрен это украшение за такую цену? Украшу свою личность чем подешевле».

– Странно вспомнить, что недавно вы учили меня смирению, - сказал Овцын.

– И это верно, - кивнул повар.
– Пока можешь смиряться, смиряйся. Не мути воду, не волнуй людей. Если можешь смиряться - значит, бунтовать тебе нельзя. Нет, значит, у тебя непререкаемого основания бунтовать.

Вернувшись домой, он сел к столу и написал письмо матери. Раскрыл ящик, стал искать конверт и увидел среди бумаг пожелтевшую уже телеграмму от второго января: «Дорогая Эра Николаевна сообщите когда я могу приехать Овцына».

– Почему она не приехала?
– спросил он.

– Меня не было в Москве, - сказала Эра.

Он продолжал в упор смотреть на нее.

– Я вернулась только шестого и послала телеграмму, что когда угодно, и я очень жду и буду рада. Она не приехала.

Он все смотрел.

– Неужели необходимо вслух произносить, что я была в Сухуми?
– сказала она.
– Я надеялась, ты не потребуешь этого.

Он разорвал свое письмо, написал другое:

«...Эра просит меня передать тебе глубочайшее сожаление, что ее не было в Москве, когда пришла твоя телеграмма. Она просит тебя приехать. Я тоже... Не удивляйся, если не застанешь меня, и не осуждай. Я скомкал календарь, и у меня уже апрель. Эра расскажет тебе почему. Она все понимает...»

– Если что-нибудь случится, ты никогда себе этого не простишь, -сказала Эра.
– Хорошо подумай.

Он заклеил конверт, аккуратно вывел адрес. Писал он довольно коряво, но адрес всегда выводил красиво.

– Еще ночь впереди, - сказал он.

– Только одна ночь?.. Ну пусть! Я была готова к этому, не думай, что я ничего не видела... Сварить тебе кофе?

– Я сам. Ложись спать, малыш.

– Я лягу, - сказала она.

Он сходил на улицу бросить в почтовый ящик письмо; а когда вернулся, в комнате было темно, и он не зашел туда. Сварил кофе и пил, глядя на стены, которые недавно покрасил, на пеструю на окне занавесочку, глядя на плиту, раковину, белый шкафчик, глядя пустыми, равнодушными ко всему этому глазами. Он был как бы в каюте, которая стала чужой и чуждой, потому что закончился рейс. Осталось последний раз помыться, подписать акты, собрать вещички, которых у него никогда не бывало больше чемодана, и выйти, посвистывая, размышляя о том, где же пристроит теперь забавница-судьба.