Утром приехал Борис Архипов - Овцын только что усадил себя к письменному столу. Он каждое утро брал себя за шиворот и усаживал к письменному столу, но ни одной строчки сценария еще не было написано. Он просиживал несколько часов в гипнотическом полусне, воскрешая в памяти бесконечные причалы Рыбного порта, пропахшие рассолом и смоленой пенькой; перекатывающиеся через низкую палубу «Березани» волны; мерцающие огни судов на Эмильевой банке; хозяйскую поступь капитана Кошастого - и все чувства исчезали, кроме тоски и зависти. И не было никаких желаний - только вернуться обратно на это шаткое сооружение, которое лезет на волны, шипя паром и вздрагивая, и будет лезть на волны и делать свое дело, пока не иссякнут силы машины и прочность металла.

На звонок он не обратил внимания, но потом услышал из прихожей громкий голос Бориса Архипова, кинулся туда, отшвырнув стул, вырвал друга из объятий Эры и долго мял ему ребра. Борис Архипов, наконец, высвободился, полузадушенный, и они смогли рассмотреть друг друга.

– Иван, ты обуржуазился, - заявил Борис Архипов.
– Туфли, курточка в полоску, упитанность, близкая к средней... Эра Николаевна, помните, что ничего нет в природе противнее жирного мужчины.

– Ты в отпуске?
– спросил Овцын.

– Я не идиот, чтобы брать отпуск в феврале, - сказал Борис Архипов.
– Еду в Измаил принимать венгерский теплоход. Крутицкий решил использовать мой речной диплом с наибольшей выгодой.

Пока Эра готовила завтрак, Овцын увел Бориса Архипова в комнату, выспросил о делах в Экспедиции.

– Возвращайся, - предложил Борис Архипов.
– Поведем караван с Дуная. Это, сам понимаешь, не скучно.

– А что, нужны капитаны?
– спросил Овцын.

– Капитанов не хватает всегда и везде, - сказал Борис Архипов с ухмылкой.
– Да ведь ты теперь писатель. К чему тебе еще по водным трассам целое лето трепаться?..

– Чушь собачья!
– сказал Овцын.
– Какой я писатель!..

– Почему же, «Голубая повесть» отменно написана. В духе славной морской романтики. Читаешь, и будто тебе душу вареньем намазывают. Вкусно!

– Издеваешься?

– Какое я имею основание издеваться? Я не Белинский. Это он бы над тобой...

– Как там Левченко?
– спросил Овцын.

– Тебе от него привет... Квартиру он переменил, живет теперь на проспекте Гагарина. Ну как? Возвращаешься в контору?
– спросил Борис

Архипов.

– В марте - роды...
– Овцын указал глазами на дверь.

– Это причина, - согласился Борис Архипов, но уверенности в его голосе не было.

– Пойду плавать в апреле, - сказал Овцын.

– А разве младенец не станет причиной?

– Боюсь об этом думать, - признался Овцын.

– Эх, сынок...
– Борис Архипов ласково, погладил его полосатую куртку.
– На каждое действо можно найти тысячи причин. Действо станет обоснованным и верным. А по прошествии времени заглянешь внутрь себя -и увидишь вдруг, что в душе вместо золотого слитка лежит куча медных пятаков на ту же сумму. Опешишь, поскребешь в полысевшем темени и задашь себе жалкий вопрос: куда делся юноша, который чувствовал в себе силу разобрать мироздание на кирпичи и воздвигнуть его заново по своему вкусу?

Эра сварила кофе по-мавритански.

– Только мы с вами умеем варить такой кофе, - улыбался довольный Борис Архипов.

– Я почти не работаю, - сказала Эра.- Есть время потренироваться в стряпне. Он вам не рассказывал, какой отравой я кормила его на заре семейной жизни?

– Зато вы сделали из него писателя, - сказал Борис Архипов.

– Все равно он удерет от меня в море, - вздохнула Эра.

После завтрака, оставшись вдвоем с Борисом, он спросил:

– Заедешь в Рязань, конечно? Передай привет.

– Двести километров не крюк, - сказал Борис Архипов.
– Может быть, она согласится попутешествовать с нами по Волге... Нет, не согласится. Как ты думаешь, сынок?

– Не согласится, - сказал Овцын

– Ты всегда говоришь правду.

– Во лжи нет блага.

– Однако есть утешение.

– Краткое.

Он проводил его на вокзал; и когда Борис Архипов садился в вагон, сверкало солнце, шумели вокруг беспечальные люди и проводник стоял на посту у двери без шинели. Все было уже сказано, и чувствовалось, что машинист начал передвигать рычаги, чтобы стронуть поезд.

Овцын спросил:

– Надолго мы теперь?

Вагон двинулся. Борис сказал из тамбура:

– Это тебе решать.

Поезд ушел. Овцын стоял на перроне и щелкал зажигалкой, пытаясь прикурить, пока не понял, что кончился бензин.

– Мне решать...
– пробормотал он и сунул в карман бесполезную зажигалку.- Может быть, я разучился решать. Может быть, я привык редактора слушаться. Может быть, я уже начал менять слиток на пятаки. Как же прожить в большом городе без разменной монеты...