– Умеешь ты объяснять, - сказала Эра.
– Но принципиальность...

– Некоторым легко щеголять принципиальностью. Они приспособились посередке. Там тепло, уютно и полная гарантия, что поступаешь правильно, ибо не двигаешь телегу ни вправо, ни влево. Принципы достаются бесплатно, как человеку, дога давшемуся поселиться под пальмой, достаются финики.

– Хотела бы я знать, какие принципы у тех, кто бегает слева направо, и дорого ли за них плачено, - сказала она.

– Принцип предельно прост, - сказал он, сердясь и потому все более убеждаясь в своей правоте.
– Как, скажем, у маятника, поршня или весла. Платят за них именно тем, что бегают справа налево.

– Ты еще не упомянул руль. Поразительно, до каких фантастических нелепиц может договориться человек, когда он сердится.

– Ну, и не будем сердиться, - сказал он, устыдившись, и обнял ее.

– Что толку сердиться...
– Она огорчилась.
– Садись, пиши свою голубую повесть... Но не перестарайся. Когда справа напирают слишком усердно, телега сворачивает влево. Не знаю уж, по какому закону. Я не мастер объяснять.

Он погрузился в работу, и его совершенно не занимало, что там творится за пределами комнаты. Бронзовый скептик Будда был его единственным собеседником. Даже спустившись с четвертого этажа, чтобы, перед тем как лечь в постель, вы дышать дневную дозу никотина, он продолжал видеть мир издали и сверху, и мир был необыкновенно хорош и годен для человека таким, как он его видел. К Эре приходили гости, и она сидела с ними на кухне. Однажды, закрыв за кем-то дверь, она пришла в комнату и сказала:

– У Ломтика несчастье. Его будут судить.

– Что натворил этот бэби?
– спросил он равнодушно.

– Оказалось, что он тунеядец, - сказала Эра.

– Хорошо, - кивнул Овцын и тут же забыл про Ломтика.

На девятые сутки, закончив работу, он не мог придумать название и даже жанр не мог определить. Он ничего не выдумал, написал все, как было, и все же этого не было. Это он хотел, чтобы так было. И люди, о которых он писал, хотели, чтобы так было.

– То и это, - сказала Эра.
– Как такие вещи совмещаются у тебя в голове?

– В жизни это тоже существует одновременно, - ответил он.

– Знаю я твою теорию... Но это неплохо, даже если и выдумано.

– Ничего не выдумано, - возразил он.

– Я хотела сказать: переосмыслено по-своему. Вполне законный прием. Не хуже прочих. Когда на дворе грязно, можно или взять метлу, или надеть калоши. И то и другое помогает.

Он добавил:

– Можно посидеть дома и подождать, пока грязь просохнет.

– Мы договорились не спорить на эту тему, - напомнила она.
– Ты и прав и не прав. Я тоже права и не права. Наш спор никогда не кончится. Главное, чтобы намерения были добрыми, тогда все простится.

– Помоги мне придумать название, - попросил он.

Она придвинула машинку, сказала:

– Я перепишу, не меняя ни слова. А название я тебе уже дала, хоть и не думала тогда, что оно так подойдет. «Голубая повесть». А что? Ты часто упоминаешь голубые огни, пронзающие мрак полярной ночи. Они просто занозами застревают в памяти, эти голубые огни.

– Пусть будет повесть, - согласился он и утром отнес «Голубую повесть» в редакцию.

И через пять дней любовался ею в свежем номере газеты. На этот раз редактор не высказал претензий.

И Юра Фролов похвалил его:

– Два подвала - это могучий успех! Вы нашли себя в журналистике, Иван Андреевич. Хотите, устрою вам еще командировку?

– Не хочу, - отказался Овцын.

Он не задумывался, что будет теперь делать. Работа над «Голубой повестью» опустошила его, он дьявольски устал и думал, что не грех несколько дней отдохнуть, не задумываясь ни о чем, побродить по Москве, к которой еще не привык, да почитать книжки, задрав на диван ноги в носках... Он послал газету на «Березань» и матери. Пока шел домой, смотрел, как люди читают «Голубую повесть», вывешенную на стенах. Он останавливался, вглядывался в лица.

Дома Эра в задумчивости сидела над раскрытой газетой. Она ничего не сказала, и он спросил ее:

– О чем ты думаешь?

– Почему это у тебя получилось так легко и безболезненно ?
– сказала она.
– Сила это или безнравственность...

Он удивился:

– Разве легко? Десять дней я не видел света. Я выпит, выжат и просушен. Я сейчас долго соображал, в какую сторону, чтобы домой.

– Я не о том, - отмахнулась Эра.
– Это пустое... Меня удивляет, как можно иметь относительно одной и той же вещи несколько одинаково убедительных точек зрения?

– Возможно, надо смотреть из разных мест, - сказал он.

– Возможно... Конечно, необходимо смотреть из разных мест. Но в результате человек должен прийти к одному мнению. Иначе как же разобраться, среди чего живешь, что хорошо и что плохо? Ведь если у вещи нет окончательной оценки, каждый болтун может доказать свою правду.

– Так оно и случается. Наше дело - не давать,- улыбнулся он.

– Это не всегда исполнимо... Завтра судят бедного Ломтика.

– Ах, да!
– вспомнил он.
– Ребенок попал в тунеядцы. Кто его будет судить?