– Но тогда жизнь прекратится, - сказал Овцын.

Постников рассмеялся, выпил еще рюмку и по трепал Овцына по плечу.

– Потому-то, мой друг, движение и называется формой существования материи. С достижением совершенства всякое существование материи прекращается. Вот как опасно стремиться к совершенству!

– А вы мыслитель, Аркадий Васильевич, - сказал Овцын, отодвинувшись, чтобы его не трепали по плечу.

– Это не оплачивается, - вздохнул Постников.- Вам из особой симпатии приносят такую прекрасную водку? Впечатление, что в ней совершенно отсутствуют сивушные масла.

– Здесь работает шефом человек, с которым я плавал, - сказал Овцын.
– Он не велел подавать мне гастрономовскую дрянь.

– Тогда вам есть смысл завивать горе веревочкой именно во «Флоренции»... И все же, нельзя ведь только этим и заниматься.

– А кто говорит, что можно.

Через час Постников ушел, и Овцын остался наедине со своими мыслями и опустевшим графином. Впрочем, расторопный Степочка вскоре заменил его на полный. По мере того как пустел и этот, душа успокаивалась, мягчела, а мрачные горизонты озарялись потоками иззаоблачного сияния. Захотелось вызвать Гаврилыча с кухни, потешить сердце воспоминаниями, но хватило ума не сделать этого. Доконав графин, он пошел домой и, ничего не объясняя удивленной жене, лег спать. Утром вместе с похмельным раскаянием пришли сомнения: может, дотянуть до весны в институте? Как-никак дело. Прочное, спокойное, не обременительное и даже не противное. И заработок, обеспечивающий прожиточный минимум. На то, что его употребляют для затыкания дыр, можно не обращать внимания. Что он найдет лучше?

Выпил кофе и поехал в институт. Но по дороге пересел в другой поезд. Вспомнил, что маленькая Наташа с косичкой делает эту работу вполне профессионально. Поэтому ему надо делать другую работу. Может быть, он занял место какой-нибудь другой маленькой Наташи, которая очень хочет делать эту работу.

Пробродив три часа по городу, он поехал к Алексею Гавриловичу, и тот обрадовался, засуетился, велел жене накрывать на стол.

После вчерашнего в голове опять царапалось, мозг зачерствел и покрылся коркой. Перепутавшиеся его извилины рождали муторные мысли, и казалось, что от стопочки весь ералаш придет в порядок.

– Оставил я свою работу, Гаврилыч, - сообщил он.

Ирина Михайловна сказала испуганно:

– Как же так? Не поладили с кем-нибудь?

– Не поладил, - кивнул Овцын.
– С самим собой не поладил.

– Беда!
– вздохнул Алексей Гаврилович.
– Теперь понятно, отчего вы каждый день во «Флоренции».

– Каждый день?
– снова испугалась Ирина Михайловна.
– Как же это можно? Как только Эра Николаевна терпит!

– Не будем трогать Эру Николаевну, - сказал Овцын.

– Вам перед ней стыдно.
– Ирина Михайловна разгорячилась.
– Не понравилась работа, шапку снял с гвоздика и ушел. А с женой вы посоветовались, хоть подумали о ней?

– Ириша, прекрати!
– велел Алексей Гаврилович.

– Я знаю, что говорю, - не прекращала Ирина Михайловна.
– Сама натерпелась. У него в паспорте три страницы штампов «принят - уволен».

– Я видел, - сказал Овцын.

– Солнышко пригреет, в апреле опять с места сорвется. Плохо ли ему во «Флоренции»? Работа самостоятельная. Заработок дай бог каждому. Все его уважают, ценят.

– Алексея Гавриловича везде будут уважать,- сказал Овцын.

– В том и беда, что слишком в себе человек уверен, - вздохнула Ирина Михайловна.
– Скромности у мужчин нет. Опасения перед жизнью.

– Завелась старушка!
– покачал головой Алексей Гаврилович.
– Рано о весне беспокоиться. Декабрь на дворе.

– Пролетят четыре месяца, и не заметишь, - печально сказала Ирина Михайловна.
– Сызнова начнутся мои муки... И дети в него пошли. Разлетелись. Один в Ташкенте живет, другой в Сыктывкаре - прости господи, язык повредишь, выговаривая.

– Разве плохо тебе со мной?
– ласково спросил жену Алексей Гаврилович.
– Разве тебе когда скучно было? Тридцать два года мы прожили, золота не накопили, зато вспомнить есть что.

– И все из того, что вспоминается, я бы пожелала Ивану Андреевичу. Ему сейчас надо немедленно работу искать. И в твою развратную «Флоренцию» чтобы ни ногой!

– Кажется, нас начинают воспитывать, - сказал Овцын, - Не пора ли нам сбежать, Гаврилыч?

Они нашли на окраине скромненький клуб - последнее место, где еще шел «Один полярный день». Смотрели фильм молча, думая о своем. Когда вы шли па улицу, Алексей Гаврилович произнес грустно:

– До весны-то еще долго...

– Будет наш апрель, - сказал Овцын.
– Заглянем во «Флоренцию»?

– Который это у вас день подряд?
– спросил Алексей Гаврилович.

– Не считал, - сказал Овцын.
– Вроде четвертый.

– Надо завязывать. Дальше будет труднее. Как хотите, Андреич, конечно... Только я не советую. Вы когда-нибудь в жизни запивали?
– спросил Алексей Гаврилович.

– Не случалось.

– И не дай бог! Возьмите лучше жену под ручку, сходите с ней на цирковое представление, - посоветовал Алексей Гаврилович.
– Водкой меланхолия только на краткий миг вышибается. А потом приходит снова, с головной болью в придачу.