Шрифт:
- Да ничего, - сказал Андрей и сел рядом с дядей Мишей на скамейку, доставая сигарету, - нет работы ни хера.
- И хер с ней, с работой-то, - философски рассудил дядя Миша и так же философски предложил, - бормотуху будешь? – И он указал на портвейн.
Андрей молча кивнул.
- Только эт, бля, ножика нет, открыть-то, бля…
- Это не беда, - сказал Андрей, - сейчас я до ларька сбегаю, у меня там одноклассница бывшая работает. Он принял бутылку из рук дяди Миши.
За углом был ларек, где работала его одноклассница Ирка Звонарева. Андрей подошел к ларьку и заглянул в окошко.
- Привет, Иришка, - сказал он, - ножиком не выручишь?
Вместо приветствия продавщица Ирка посмотрела на него равнодушными заспанными глазами, затем поковырялась под прилавком и молча протянула нож.
- Я сейчас. Минут через десять занесу, хорошо?
- Ага, - сонно кивнула Ирка.
Они открыли портвейн и стали пить его с горла. Дядя Миша сразу повеселел – видно, похмелье сдавало свои позиции. Андрею после пива и портвейна тоже стало хорошо. Снова вспомнился навязчивый симулякр.
- Эх, бля, Андрюха, пропадаете вы, молодежь-то, - вздыхал дядя Миша, - ни хера в жизни не шарите. Мы в ваши годы…
- Дядя Миша, - внезапно оборвал его Андрей, - ты знаешь, что такое симулякр?
- Чего, бля?
- Ну, симулякр … Слово такое.
- А, - махнул рукой дядя Миша и отхлебнул из бутылки, портвейна осталось как раз на глоток, - на хер тебе этот симулякр или как там его, Андрюха, вот ты, бля, послушай… - Но Андрей прервал его и на этот раз.
- Как это на хер, - внезапно вспыхнул он, - Это важно. Важно, понимаешь, дядь Миш…
Но дядя Миша не понимал. Он допил портвейн и выкинул пустую бутылку в кусты. Потом громко рыгнул.
Андрей внезапно почувствовал ненависть к этому человеку. Как это на хер симулякр? Как это? Не просто же так!.. Не просто так он к нему привязался. Совсем не просто…
Андрей вдруг понял, что сжимает нож, который он взял в ларьке у Ирки, и смотрит на дядю Мишу в упор. Тот внезапно переменился в лице.
- Ты чего эт, Андрюх, а?
Но Андрей не дал ему договорить. Он ударил в горло, со всей силы. Нож пропорол кожу и глубоко вошел в глотку. Дядя Миша захрипел и повалился со скамейки. Из горла мощной струей била кровь.
- Как это на хер… Как это? – пробормотал Андрей.
Потом он склонился над дядей Мишей, который все еще дергал ногами под скамейкой, правда, эти движения становились все слабее и слабее, и вытер нож об его пиджак. Дядя Миша смотрел на него стекленеющими глазами.
Андрей порылся у него в карманах и выгреб две смятых десятки и мелочь. Еще на бутылку портвейна хватало. Он встал, убрал нож и пошел к ларьку.
- Как это на хер? Как это? – шептал он по пути. – Нет, нельзя посылать симулякр на хер.
У ларька он остановился. Снова заглянул в окошко.
- Спасибо, Ир, - и он протянул нож.
- Пожалуйста.
Андрей высыпал мелочь.
- Дай мне бутылку портвейна.
Ирка протянула ему зеленую бутыль. Потом пересчитала деньги.
- Все правильно? – спросил Андрей.
- Да, все ровно.
- Ну, ладно, пока. Я пошел… - сказал Андрей, потом вдруг обернулся и выпалил, - симулякр…
- Чего?
- Да так, - смутился Андрей, - симулякр… Ну, пока.
- Пока.
И Андрей, сжимая в руке бутылку портвейна, пошел домой.
Передозировка
Летальная история безымянного торчка
Блядь, вот это приход! Словно тысячи иголок, присоединенных к шприцам, наполненным молоком из грудей Пресвятой Девы, вонзились в вену. Ощущения – мать вашу, какие ощущения? Это поток. Чистый поток, который захватывает вены и ползет, ползет, поднимаясь к горлу, обжигая его первой волной тепла, и вот, вот же! – он уже в мозгу, бьется, рассыпаясь на мелкие брызги. Чувствуешь, как он взламывает рассохшиеся двери сознания, которое еще сопротивляется, намекая на запретный плод, но уже чувствует свое поражение, и несется туда, вглубь твоего эго.
Такого прихода не бывает от грязного уличного порошка, это чистяк – и он это знает. Он проваливается в податливую плоть дивана, и чувствует, как его душа, душа невинного ребенка, покидает изможденное, испещренное точками уколов тело, следуя заветам древнегреческого философа Платона, и несется ввысь, к далеким мирам. Бетонный потолок, с пыльной, засиженной мухами лампочкой, болтающейся на кишке провода, расплывается, пропуская его сквозь себя, туда – вверх. Он знает, что там, дальше – рай.