Когда райский торчок (Он уже успел окрестить себя так) приходит в себя, Он видит, что над ним нависло грузное тело Бога, который смотрит на него в упор. Легкие волны экстаза еще ползут по телу. Но что-то в выражении лица Бога вызывает непонятную тревогу.

 - Ну, что, парень, - говорит Бог, - теперь ты знаешь, что в раю по-настоящему кайфово, - Бог улыбается, - но твоя экскурсия закончена, тебе пора домой.

 - Типа, все? – не веря, спрашивает Он. Голос слегка дрожит.

 - Ну да, не можем же мы прописывать здесь всех, кто приходит, - говорит Бог, - сам понимаешь, рай не резиновый, извини.

 Вот и все. Обломно. Неужели Ему дали попробовать этого райского кайфа, чтобы потом вот так запросто отшить. Он чувствует обиду, какую чувствует ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

 - Только это… - говорит Бог, - сначала тебе придется заплатить.

 - Чего? – переспрашивает Он, хотя до него прекрасно доходит смысл этих слов.

 - Заплатить за порошок, которым мы тебя угощали, - спокойно говорит Бог, - ты же не маленький и должен прекрасно знать, что кайф бесплатным не бывает.

 Блядь, приплыли. Об этом Он не подумал. Что однажды его спросят о деньгах. Ему казалось, что раз уж здесь рай, то и ширево должно быть бесплатным.

 - Но у меня нет денег, - жалобно тянет Он, заранее зная, что на барыгу такие отмазки обычно не действуют.

 - Нет? – внезапно раздражается Бог, - да у вас, блядь, ни у кого никогда нет бабла, гребаные ублюдки, хули вы тогда вообще приходите сюда?

 Он смотрит на Бога, лицо которого исказила гримаса гнева. Иисус и апостолы лежат рядом в отключке, видно, их еще держит после вмазки, но они Ему явно не помощники. А Бог продолжает:

 - Вы все приходите сюда за бесплатным кайфом, ублюдки. Думаете, типа, я такой добрый, чтобы угощать вас всех на халяву? Да хуй там был!

 Внезапно Бог достает пистолет. Глаза нашего героя расширяются от ужаса.

 - Тогда я тебя прикончу, засранец!
– говорит Бог и приставляет пистолет к Его виску.

 Волна страха захлестывает нашего героя. Как же так? Блядь, как же Он вмазался в такой блудняк?..

 - Пожалуйста, - умоляет наш райский торчок, голос его истончается и становится по-детски плаксивым, он чувствует, как по щекам начинают ползти слезы, - не убивайте меня!..

 - Какого хуя я не должен тебя убивать?! – ревет Бог, - вы все, блядь, только и живете кайфами, забыв о том, что за них нужно платить. Меня заебало прощать вас. Сегодня ты ответишь за всех.

 - Но… - всхлипывает Он.

 Выстрел не дает Ему закончить свою фразу. Пуля разносит Его башку, и мир вокруг погружается во тьму.

 Его нашли через три дня после смерти. Он лежал на диване в луже собственной блевотины и экскрементов. Рядом стояла табуретка, на которой валялся шприц и остатки порошка. Одинокая лампочка без абажура болталась под потолком, светя тусклым светом. Вокруг нее кружили мухи, иногда они спускались и садились на него. Они ползали по его лицу, заползая в ноздри и в рот. Ему было плевать.

 Ее нет. Она уехала. А я остался. Здесь.

 Круглые сутки идет дождь, он катится серой волной со стороны залива и обрушивает на стекла свои слезы. А я пью. Уже несколько дней. От одиночества, от бессмысленности этого мира и еще черт знает чего. Пью и сру. Сижу на унитазе и листаю страницы порножурнала. Руки трясутся. Я достаю член и начинаю мастурбировать. Без нее мне плохо. Но я не могу мастурбировать на нее, не знаю почему, но это так.

 Кончаю прямо на страницу журнала. Пахнет спермой и фекалиями. Я выбрасываю журнал в мусорное ведро. Вытираю задницу и иду на кухню. Из холодильника достаю банку крепкого пива. Открываю ее и залпом выпиваю, даже не чувствуя вкуса. К горлу подкатывает дурнота.

 Скоро начнутся галлюцинации. У мужчин так часто бывает, что черная меланхолия сменяется белой горячкой. Мы – слабый пол.

 За окном люди прячут под зонтами свои бесформенные тела. Через лесопосадку в сторону промзоны тянется линия электропередачи. А у меня кончилась выпивка.

 Я роюсь в карманах, нахожу какую-то мелочь, оставшуюся с последней зарплаты. Зарплаты, которую я получал на вонючей работе в вонючей конторе с вонючим менеджером, лицо и шея которого были покрыты крупными багровыми чирьями. Эти деньги не грех и пропить.

 Я не одеваюсь, а прямо в домашней футболке, шортах и тапочках иду на улицу. Один черт все промокнет. А мне плевать. Люди смотрят на меня как на сумасшедшего. И к черту вас, думаю я.

 Я вспоминаю, как мы прощались. Она сказала, что я слишком самоуверенный и самовлюбленный тип. Единственное мое занятие – строить воздушные замки. Наверное, она права. И все же она дала мне себя поцеловать.