Там, где я спускаюсь к реке, почти всегда пустынно, и сегодняшний день – не исключение. Это достаточно далеко от города, поэтому лишних людей здесь не бывает. На берегу у воды топорщатся острые края изломанных известняковых плит. Я спускаюсь к ним.

 Над берегом нависли ветви деревьев, их тени тонут в бездонной глубине реки, по воде идут черные круги, на нее ложатся опадающие листья. Я сижу на гнилом бревне, облепленном засохшей тиной, и швыряю камни-гладыши по поверхности воды, они летят длинными скачками, а потом с тихим плеском уходят под воду. Один раз я почти добрасываю до противоположного берега.

 Я думаю о мертвецах. О своих мертвых родителях, об Одноглазом, о тех животных, которых я убил. Жестокость порождает жестокость, а Смерть - всего лишь поводырь для еще одной Смерти. Я думаю об этом.

 Возможно, мне рано пришлось столкнуться с лишениями, ощутить на себе весь страх и беспощадность окружающей реальности. Возможно, я еще слишком мал для этой тяжелой ноши. Но я ее несу. Я связал себя кровавыми узами не с кем-нибудь, а с самой Смертью, - а это серьезный шаг. Возможно, только так я мог обезопасить себя. Сделаться неуязвимым для ее холодных когтистых лап.

 И мои игрушки - это капли крови на пальцах, это слезы безумного мира, в котором есть Жертва и есть Охотник. Сейчас Охотник я. Но может быть и по-другому. Поэтому я должен соблюдать правила этой Игры.

 Внезапно в кустах поблизости слышится какое-то шевеление – я резко поворачиваюсь, готовый ко всему. Ветки трясутся, потом раздвигаются, и из кустов выходит собака. Точнее выскакивает или как там про нее сказать – у нее нет одной лапы, и она передвигается какими-то неимоверными рывками. Увидев меня, она останавливается в замешательстве и нервно водит носом.

 Я знаю, она чувствует мой запах. Запах Смерти. Животные всегда чуют его, я уже в этом не раз убеждался. Я медленно встаю и делаю несколько осторожных шагов в ее направлении.

 У нее слезятся глаза, шкура в какой-то слизи, на боку я вижу рваную гноящуюся рану – похоже, она побывала в серьезной переделке. Возможно, попалась такому же Охотнику как я. Хотя... – все-таки не такому, от меня Жертвы не уходят.

 Я смотрю на нее и, как ни странно, мне не хочется ее убивать. Возможно, в другой раз... – но точно не сегодня. Она не вызывает у меня никаких чувств, кроме презрения – презрения к мертвецу, которым она уже наполовину и является. Как ни крути, а ей осталось недолго – я это сразу вижу.

 Собака по-прежнему настороженно глядит на меня, потом странно дергает головой и делает несколько осторожных шагов в моем направлении. Я тоже шагаю навстречу, маня ее рукой – иди ко мне. Собака медленно подходит.

 Я беру ее за голову и глажу. Собака успокаивается и опускается на землю, подгибая под себя целые лапы. Четвертая торчит уродливым обрубком. Я сажусь рядом с собакой на корточки.

 Я глажу ее, собака ластится и закрывает глаза. Рана на ее боку очень серьезная, я вижу куски гниющего мяса – мне кажется, или там копошатся белые черви? – ясно одно: она - не жилец на этом свете. И поэтому я не буду ее убивать. Она уже принадлежит Смерти, нехорошо забирать у Старухи ее добычу.

 Река матово блестит, вода подхватывает опавшие листья и несет их вниз по течению; вода уносит все.

 Возможно, когда-нибудь я уеду отсюда. На юг, как собирался это сделать Одноглазый. Или в те края, о которых рассказывал Пилигрим. Возможно, когда-нибудь и мне повезет, как повезло сейчас этой собаке – ведь она наткнулась на настоящего Охотника, и он ее не убил. Возможно, мои раны затянутся, а не будут гнить, как у животного в моих ногах. Возможно, когда-нибудь это произойдет. Но сейчас у меня Договор. И только благодаря тому, что я еще ни разу не нарушил его условий, я живу.

 Я сижу на земле, погруженный в свои мысли, собака дремлет, положив голову ко мне на колени. Солнце медленно клонится за верхушки деревьев на том берегу. Холодает. А скоро начнет смеркаться. Я смахиваю пелену грез, окутавшую меня, возвращаясь в реальность. Я понимаю, что нужно идти, возвращаться на Живодерню. Я легонько пихаю собаку.

 Она нехотя открывает глаза и смотрит на меня. Я отстраняюсь и показываю ей: иди, иди прочь. Она стоит на месте как вкопанная. Я махаю ей рукой: убирайся. Собака продолжает стоять. Тогда я замахиваюсь на нее – и этот жест она понимает. Она вспоминает, с кем имеет дело. Ее притупленные болезнью инстинкты вновь возвращаются к ней. Она отскакивает на несколько шагов и застывает, глядя на меня. Возможно, она испытывает мое терпение.

 Я кидаю в нее подобранной с земли палкой, палка ложится на землю в нескольких сантиметрах от нее. Собака взвивается и скачет к кустам. В ее движениях есть что-то жалкое и смешное. Но я не смеюсь.

 Она исчезает в кустах, а я разворачиваюсь и начинаю подниматься наверх по крутому береговому склону. Мне нужно домой, на Живодерню.

 Часть обратного пути я решаю совершить через городские окраины – час уже вечерний и вряд ли во дворах много народу. Так что можно проскользнуть незаметным. Солнце садится за крыши многоэтажных домов, в стеклах расплываются кровавые кляксы.