— Нет. В общем, деньги ты получишь.

— Эту штуку они держали на норковой ферме в Улуфсбу. Штуку… это я плохо сказал. Живое существо. Я видел его… потрясающе! Даже не думал, что такое бывает… Но кто-то проделал дыру в заборе и утащил этого монстра.

Он его видел… Братья Томми показали ему водяного. Он же тоже с ними связан, он берет у них сигареты, а может, и еще что… Прибрал к рукам все отцовские дела, снюхался с другими уголовниками, может, даже с тем нариком, что был у нас дома… Но он берет меня на пушку, хочет посмотреть, как я себя поведу.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала я.

— О'кей, о'кей… что, спросить нельзя?

По части соврать я не хуже его. А может, и лучше. Он поверил — я видела это по его глазам. Хотя…

Вечером я сидела в своей комнате. Господи, какая безнадега! Жизнь постепенно отбирает у меня свободу выбора, и вариантов остается все меньше и меньше. Герард требует наличные, а я даже не знаю, с чего начать. В магазине? Если бы можно было как-то подобраться к неохраняемой кассе… Или в учительской в школе пошерудить по карманам и сумкам на вешалке? В лучшем случае несколько сотен.

Есть и еще одна, последняя возможность. Кое-кто готов платить, чтобы посмотреть на голых маленьких девочек, а лучше полапать или еще что… В седьмом с нами училась девчонка, она так зарабатывала. Дома у нее было примерно так же, как у меня, и, наверное, у нее, как и у меня, не было выхода. Тусовалась в центре, общалась с какими-то подозрительными типами. Она и объяснила, что надо иметь терпение, только и всего. Постоишь у Клиттербадета, [27] и к тебе обязательно подойдет тип с маслеными глазками и предложит какую-нибудь похабель. А дальше иди за ним в подземный гараж или в общественный туалет рядом с «Домусом».

Но она очень скоро куда-то исчезла. Я даже не помню, как ее звали. Зато помню, что мне тогда стало стыдно от одной мысли, что я могла бы заняться тем же. Но, как говорится, надо взвешивать плюсы и минусы. Стыдно, не стыдно, но если другого выхода нет…

Зазвонил телефон. Был уже одиннадцатый час, так что это не мог быть кто-то из школы или из социальной службы. Может, профессор немного оклемался и хочет поговорить. Или мама звонит из какой-нибудь телефонной будки — тогда она пустится в идиотские объяснения, почему так поступила… Может, и мать — хочет снять с души камень.

После нескольких звонков телефон замолк. Я пошла к брату. Он заснул, не выключив лампу. Я подоткнула ему одеяло и погасила свет. Прихватила из шкафа карманный фонарик и пошла вниз.

Темнота на улице была такая, что собственной руки не видно. Я ехала к морю. По ящику говорили, что мы опять находимся в области низкого давления, и не соврали: на небе ни одной звезды, не переставая идет дождь, не сильный, но косой и колючий. Я нахлобучила капюшон.

У моря я спрятала велик в кустах и пошла напрямую через поле. Заброшенный хутор в такой темноте не виден, но можно догадаться, что вон тот сгусток темноты у края поля — это он и есть. Струйки дождя стекали по капюшону, на брови и щеки все равно капала вода.

Чем дальше от шоссе, тем темнее становился мир. Ноги то и дело увязали в глине. Один раз оступилась в какой-то ямке и подвернула ногу — слава богу, не сильно, боль быстро прошла. Я не решалась зажечь фонарик — в такой темнотище его видно издалека.

Я подошла к северному фасаду. В темноте он выглядел еще жутче, чем днем. Выбитые окна, провалившаяся крыша… Каждый раз, когда я бывала здесь, мне почему-то представлялись картины давних времен, когда здесь жили люди… картины давних времен, не имеющих ни малейшего отношения к моей проклятой жизни. Я заставила себя смотреть в другую сторону, в темноту, туда, где в самом дальнем углу бывшего сада был выкопан погреб.

Я зажгла лампу, только когда убедилась, что со всех сторон прикрыта деревьями. Снимала ветки с люка и слышала водяного. Он не спал. И он знал, что пришла я, а не кто-то другой.

Я открыла крышку люка и чуть не потеряла сознание. Оказывается, он светится в темноте! Так иногда светится море, морской огонь… биолюминесценция, вспомнила я научное название, только он светился намного сильнее. Свечение исходило от всего его огромного тела, от чешуи, а особенно от глаз. Волшебный нежно-бирюзовый свет падал на стены, на потолок, на воду… повсюду метались таинственные тени… это было так нестерпимо красиво, что у меня защипало глаза… Наверное, он далеко видит в море: все его тело — как огромная шахтерская лампа.

Он неподвижно лежал под самой поверхностью, светился и смотрел на меня. Я рад, что ты пришла, почему тебя так долго не было? — спросил он. Я ответила — были причины.

Я села, как и в тот раз, на нижнюю ступеньку. От него исходил сильный запах — моря, водорослей и еще чего-то, чему я не знала названия. И я сидела и думала обо всем, что случилось за последние дни, а водяной слушал и задавал вопросы… даже не вопросы, это были вопросы и одновременно ответы, вопросы и ответы были неразделимы, они прятались друг в друге, как прячется жемчужина в раковине.