— Леффе, поздоровайся с дочкой. Это Петронелла.

Папин приятель коротко кивнул, не отводя взгляда от зажатой в кулаке пивной банки. И у него тату. Голая женщина на одном предплечье, сердце, пронзенное стрелой, — на другом. А на шее свастика, наполовину прикрытая массивной серебряной цепью.

— Погляди только, как на мать похожа. Видишь? Цвет глаз одинаковый, и такая же тощая. Черт подери, Нелла, как твои дела, девочка?

— Нормально.

— Ты что-то совсем не выросла с тех пор, как я тебя видел. Я-то думал, уже не знаю какая длинная. Как в школе?

— О'кей.

— Смотри не перетрудись. Ничего хорошего — читать целыми днями. Может отрыгнуться. Кое-кто становится таким умным, что превращается в идиота, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Он переводил взгляд с меня на Роберта, словно пытался сообразить, кто из нас больше нуждается в его внимании.

— Больше всего, ребятишки, мне не хватало вас. Разрази меня гром на этом месте, если вру. Я, конечно, не большой мастер звонить или там письма писать. Так уж получается в тюряге… человек ну вроде бы замыкается в себе, чтобы умом не сдвинуться.

Он прокашлялся и сплюнул мокроту.

— Роберт! Притащи-ка еще несколько баночек, они там, в рюкзаке. В боковом кармане.

Осчастливленный почетным поручением, Роберт вскочил и выбежал в прихожую. Радио ни с того ни с сего замолкло, и наступила внезапная тишина, только позвякивание посуды с кухни — мама возилась с чем-то. Папа посмотрел куда-то мимо своими странными, точно нарисованными глазами:

— А ты заботилась о младшем братишке, пока я там был?

— А то.

— Помогала с уроками… и все такое?

— Конечно.

— Молодец. Трудновато ему учиться, эти чертовы проблемы с усвоением материала… — повторил он слышанную где-то формулировку. — А дочка моя, — он повернулся к приятелю, — дочка моя просто гений. Высшие оценки по всем предметам. Не знаю, в кого она… не в меня, это уж точно. Я в школе даже таблицу умножения толком не выучил. Папаша никак не мог с этим смириться. Не хочу, орал, жить под одной крышей с идиотом. Ну и колотил же он меня, когда я приносил дневник с отметками!

Отец неопределенно помахал рукой, и приятель услужливо пододвинул ему пачку сигарет.

— Кстати, ключи от машины у тебя? Нужно кое-что провернуть. Скажу только бабёнке…

— А что это ты ее так называешь?

— Как? Бабёнка? Ты только к слову прислушайся: бабёнка. Почти что бабочка… Очень даже ласково. Ей нравится.

— Я просто не хочу неприятностей. Ты уверен, что не хочешь задержаться? Детишек не видел целую вечность.

— Все нормально. Целый год без меня обходились, еще пару часов перетерпят как-нибудь.

Он замолчал — вернулся Роберт, прижимая к груди целую охапку банок с пивом. Он поставил их на стол, и что-то в его позе или в движениях было такое, что я вдруг подумала: до чего же он похож на отца! Вырастет — и будет еще больше похож. Снаружи, может, и похож, а внутри совсем другой.

— Ты что, уже уезжаешь? — спросил братишка.

— Ненадолго. Надо кое-что сделать. Только без соплей, черт тебя…

— О'кей, папа…

— Я серьезно, не думай, что шучу. Мне нужны покой и тишина, я же дома. Ты даже представить не можешь, что там за жизнь… там, откуда я приехал. А теперь-то еще хуже, чем раньше, — сплошные иностранцы. Турки, югославы… хрен их знает, кто они… дерьмо всякое, одним словом. Не так, что ли, Леффе?

— Еще бы не так! Хуже того. Скоро в тюряге и по-шведски не поговоришь. Теперь там и вьетнамцы, и черножопые, и черт их знает, откуда они понабились.

— Так что никакого хныканья. Ты уже большой. А большие сопли не распускают…

Отец взял банку с пивом. Открыл, выпил глоток и скорчил гримасу:

— До сих пор понять не могу, как это я ошибся с бумагами. Какие три недели? Марика чуть в обморок не упала, когда я открыл дверь. Это как наш пацанчик, он тоже читает плоховато… или как, Роббан? Не как сестра… Буквы будто заплетаются, пока вторую прочитаешь, первую забыл… не поймешь. Одна на другую похожи, «R» выглядит как «Р», маленькое «s» и маленькое «а» вообще не отличить… знаешь, я только через много лет понял, что к уму это не имеет никакого отношения. Человек не становится глупее оттого, что плохо читает.

— Еще поумнее других, — подтвердил приятель. — А как со мной? Сколько я могу оставаться?

— В этом доме решаю я. Ты меня поддержал, и я тебя поддержу. Останешься, на сколько захочешь. Или пока твой полицейский надзор не найдет что-то получше. А? Ты подумай, Леффе, может, мы и второе Рождество справим вместе, а обстановочка-то будет поуютнее, чем в Хальмстаде. А ты как думаешь, Роберт? Интересно ведь с двумя взрослыми мужиками в доме?

— А на мой день рождения он тоже останется?