Наконец-то я осознала, какую ценность представлял для меня Мерси. Теперь я понимала, что все могло бы сложиться по-другому, если бы я обращала внимание на его предостережения и предостережения моей матушки.

Но мне придавало мужества то, что теперь я уже была в состоянии понять, что была не права. Я не осознавала этого до тех пор, пока великие страдания не открыли мне глаза.

В течение той унылой зимы дни казались длинными и однообразными. Большим утешением для меня были мои дети и Аксель, который имел возможность часто навещать меня. Я, бывало, сидела в классной комнате, пока аббат Даву занимался с моим сыном. Я видела, как трудно ему было сосредоточиться. Это так напоминало мне мое собственное детство, что я стала предостерегать его по этому поводу.

— Но, мама, здесь ведь так много солдат, и они гораздо интереснее, чем уроки! — серьезно отвечал он.

Я напомнила ему, что великие воины тоже должны учить уроки.

Все мы каждый день слушали мессу и кушали вместе. Мы стали ближе друг к другу, чем когда-либо прежде. Теперь мы жили, словно семья буржуа, сидели за столом вместе с детьми, и они участвовали в наших беседах. Бедняжки Аделаида и Виктория очень сильно изменились. Софи умерла, и они все время повторяли: «Счастливая Софи! Она избавлена от всего этого!»

Они больше не были моими врагами. Несчастье изменило их. У них хватило здравого смысла, чтобы осознать, что сплетни, которые они распространяли обо мне в прошлом, сыграли немалую роль в том, что все мы теперь оказались в таком положении. И они раскаивались в этом. Думаю, их удивляло также то, что я не держала на них зла. У меня не было времени, чтобы быть мстительной. Мне не доставляло удовольствия напоминать им о том вреде, который они мне причинили. Я могла только жалеть их. Ведь они так долго прожили при том общественном устройстве, которое теперь трещало у них под ногами, оставляя их совершенно беззащитными.

Их отношение ко мне полностью изменилось. Они стали относиться ко мне с любовью и преданностью, а возможно, даже с обожанием, ведь Аделаида никогда ничего не делала наполовину, а Виктория, разумеется, во всем следовала за своей сестрой.

Природная святость Элизабет еще больше усилилась. Она все время проводила со мной и детьми. Вместе мы занялись изготовлением гобелена. Это занятие помогало нам проводить долгие зимние часы так приятно, как только можно было ожидать.

После обеда король обычно падал на свой стул и засыпал либо шел спать в свои апартаменты. Он был очень мягок в отношениях со всей семьей, и ему всегда удавалось успокоить истерические вспышки у тетушек, которые время от времени не могли удержаться и давали выход своим чувствам. Они так страстно желали вернуться к прежним дням! Им было еще труднее, чем всем нам, приспособиться к новому режиму.

Я жила ради посещений Акселя. Мы не могли оставаться наедине, но много беседовали шепотом. Он сказал мне, что не может оставаться спокойным, пока я здесь, в Париже. Он непрерывно вспоминал о том ужасном путешествии из Версаля в Париж.

— Эти мерзавцы, как я ненавижу их! Как я презираю их! Бог знает, какой вред они могли причинить тебе! Как рассказать тебе, какие мучения я испытывал, зная, что ты находишься в их окружении? Говорю тебе, я никогда не успокоюсь до тех пор, пока ты не будешь далеко от этого города. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас оказалась там, где, как я знаю, ты будешь в безопасности!

Я улыбалась, слушая его. Его любовь ко мне, привязанность моих детей и нежность мужа — вот единственное, ради чего мне хотелось жить.

И в течение всей этой долгой зимы единственной темой рассуждений моего любовника было бегство.

Через некоторое время мой страх немного успокоился. В известном смысле мы были пленниками, но в Тюильри у нас было, по крайней мере, некоторое подобие двора. Лафайетт постоянно посещал нас и уверял короля, что он — его слуга. У Лафайетта были хорошие намерения, и в этом отношении он не слишком отличался от Луи. Он не мог оказаться на месте в нужный момент. Он всегда опаздывал, когда нужно было быстро принять решение, и, наоборот, действовал слишком быстро, когда решение требовало длительного обдумывания. Все же мы радовались его дружбе.

У него были доказательства того, что герцог Орлеанский помогал организовать поход на Версаль. Он был уверен, что те люди, которые клялись, что видели герцога, переодетого, в шляпе со свисающими полями, не ошиблись. По этой причине он считал, что герцога Орлеанского следует сослать туда, где он не сможет больше приносить вред.

Король не мог поверить в то, что его собственный кузен мог быть таким предателем. Но Лафайетт воскликнул:

— Сир, его план заключается в том, чтобы свергнуть вас с престола и стать регентом Франции. Сам факт его рождения делает это возможным.

— Какие у вас есть доказательства? — спросил король испуганно.

— Множество, сир. И я могу раздобыть еще. Сброд, который предпринял марш на Версаль, значительно пополнился за счет мужчин в женской одежде. Это были вовсе не парижские женщины, как мы должны были думать. Многие из них были оплачиваемыми агитаторами, и одним из тех, кто организовал это марш, был мсье Орлеанский!

— Но это же невероятно! — настаивал король.

Однако я указала ему, что это вовсе не было невероятным. Ведь герцог Орлеанский был моим врагом с тех самых дней, когда я впервые приехала во Францию, и я вполне могла поверить, что он организовал все это.