Как типично это было для Луи — потерять всю свою твердость так же быстро, как он приобрел ее. Когда Брезе сообщил ему о том, что произошло, он только пожал плечами и сказал:

— Что ж, очень хорошо! Пусть остаются там, где они находятся сейчас!

Потом он совершил ошибку. Он уволил Некера и назначил на его место де Бретея.

Я сидела с детьми и читала им вслух басни Лафонтена. Дочь облокотилась на мое кресло и следила глазами за текстом, пока я читала, а сын сидел у меня на коленях и смотрел, как двигались мои губы. Он то и дело пронзительно смеялся, когда какое-либо место в рассказе казалось ему особенно забавным.

В такие минуты, как эти, было легко забыть о том, что происходило вокруг нас.

Мы находились в Трианоне, который за последний раз очень изменился. Театр стоял закрытым. У меня к нему душа не лежала. Я часто бродила по саду вместе с Габриеллой, и мы старались не говорить с ней о том страхе, который был у нас в душе. Я уже больше не была окружена веселыми молодыми мужчинами. У них отняли их синекуры, которых все они добивались и которыми я их с восторгом одаривала. Они были рассержены. «Мы все станем банкротами!» — кричали они.

Я перестала читать и закрыла книгу.

— Я хочу показать тебе мои цветы! — сказал Луи-Шарль.

Тогда мы спустились в сад, к тому маленькому клочку земли, который я отдала в его полное распоряжение. Цветы приводили его в восторг, и он уже выращивал их там с помощью садовников.

— Не знаю, что я больше люблю, мама: цветы или солдат! — сказал он.

Рука об руку мы гуляли по садам, и мои дорогие сельчане с хутора выходили на улицу, чтобы сделать нам реверанс. В глазах их читалось чувство обожания к моим детям. Ни один человек не догадался бы, что происходит во внешнем мире. И снова Трианон был моим раем.

Сын выпустил мою руку и убежал вперед. Он добежал до своего садика и стоял, поджидая нас.

— Я разговаривал с кузнечиком, — сказал он. — Он смеялся над старым муравьем. Но ведь он больше не будет смеяться, когда придет зима, не правда ли, мама?

— Когда же ты разговаривал с кузнечиком, мой милый?

— Только что. Ты не могла видеть его. Он выпрыгнул из книги, пока ты читала.

Он серьезно взглянул на меня.

— Ты все это выдумал! — сказала его сестра.

Но он клялся, что не выдумал.

— Я клянусь, — кричал он.

Я рассмеялась. Но его склонность к преувеличениям немного обеспокоила меня. Не то чтобы он не желал быть правдивым — просто у него было чрезвычайно живое воображение.

Потом он собирал цветы и дарил их мне и своей сестре.

— Мама, когда ты поедешь на бал, я сделаю тебе ожерелье из цветов! — сказал он.

— В самом деле, милый?

— Красивое-красивое ожерелье! Оно будет лучше бриллиантового.

Предостерегающие тени всегда были рядом со мной.

Неожиданно я подняла его и горячо поцеловала.

— Я гораздо больше хотела бы иметь цветы! — сказала я.

До меня дошли новости о том, что происходило в Париже. И эти жаркие июльские дни город, казалось, к чему-то готовился и выжидал. Я слышала, что часто упоминались имена наиболее опасных людей — Мирабо, Робеспьера, Дантона и самого большого предателя среди них всех — герцога Орлеанского, принца из королевской династии, который подстрекал страну подняться против нас.

— На что он надеется? Занять твое место? — спрашивала я Луи.

— Это будет невозможно! — отвечал мой муж.

Но я слышала, что целые толпы день и ночь собирались в саду Пале-Рояля и что на этой небольшой территории герцог Орлеанский уже стал королем. Говорили, что журналист-агитатор Камилл Демулен находился на его содержании. Этот человек работал против нас.

— Они никогда не добьются успеха в борьбе против трона! — говорил Луи.

Мадам Кампан была еще более спокойна и серьезна, чем раньше.

— Расскажи мне все! Ничего не скрывай от меня! — просила я ее.

— В Париже бунты, мадам. Толпы людей бродят по улицам, и владельцы забаррикадировали свои магазины.

— Насилие! Как я ненавижу его! — пробормотала я.

— Дантон произносит речи в саду Пале-Рояля, и Демулен — тоже. Они сбросили зеленую кокарду, потому что это цвета графа д’Артуа.

— Боюсь, что они ненавидят Артуа почти так же, как и меня.

Мне стало грустно, когда я вспомнила о тех расточительных авантюрах, которые мы делали с ним.