Маленький Луи-Жозеф боролся за свою жизнь. Думаю, он пытался цепляться за нее, потому что знал, что мне так хотелось, чтобы он жил! Он думал обо мне даже в эти последние минуты.

Я молилась про себя:

— О, боже, оставь мне моего сына! Возьми у меня все, что угодно, только оставь мне моего сына!

Но с Богом не торгуются.

Я почувствовала в своей руке чью-то теплую ручку. Это был мой младший мальчик. Луи послал за дочерью и сыном, чтобы напомнить мне, что они еще оставались у меня.

С одной стороны от меня стояла моя прелестная десятилетняя дочь, а с другой — четырехлетний Луи-Шарль.

— Вы должны утешить вашу мать! — мягко произнес король.

Я привлекла детей поближе к себе, и это в некоторой степени утешило меня.

Все четыре свечи погасли, и казалось, что свет мой жизни тоже погас для меня. Меньше чем за два года я потеряла двоих детей. Я обратилась к тем, которые еще оставались у меня — к моей спокойной и милой дочери, которую я любовно называла Мусселиной, любящей и тихой, никогда не причинявшей мне беспокойства, и к моему дорогому сыну. Новый дофин, своенравный и в то же время милый, был совсем непохож на своего брата. Он был даже еще более страстно привязан ко мне. По натуре он был весел, и самым лучшим успокаивающим средством для меня в эти дни траура было слышать его радостный смех, когда он играл в свои игры. Он был своевольным мальчиком и проявлял раздражение, если ему не давали поступать по-своему. Но какой четырехлетний ребенок не ведет себя точно так же? Однако его всегда можно было привести к повиновению, если я показывала ему, что хочу этого. Он обожал свою сестру, и было очень приятно видеть их вместе. Она любила обращаться с ним по-матерински, а он хотел делить с ней все, что у него было. Как и большинство мальчиков, он страстно увлекался мундирами и солдатами. Он был большим любимчиком гвардейцев и часто наблюдал за ними из окна или же, что еще лучше, выходил в сад и маршировал рядом с ними.

Его обаяние заставляло всех любить его. Я называла его моим chou d’amour [120] .

Я не желала, чтобы он слишком много знал о том положении, которое занимал. Но, с другой стороны, я всегда помнила, как мой муж жаловался, что его никогда не учили разбираться в искусстве управления государством. Я даже думала, что, возможно, это пренебрежение его обучением было в некотором смысле причиной наших теперешних трудностей.

Поэтому я рассказала своему сыну о тех изменениях, которые внесла в его будущую жизнь смерть его брата.

— Итак, ты знаешь, мой милый, что теперь ты стал дофином.

Он кивнул, продолжая обводить своим толстым маленьким пальчиком узор на моем платье.

— А это значит, что когда-нибудь ты станешь королем Франции. Подумай об этом!

Он серьезно взглянул на меня.

— Я скажу тебе кое-что получше, мама! Сказать?

Я подняла его и посадила себе не колени.

— Что же может быть еще лучше, мой дорогой?

Он приблизил свой рот к моему уху и прошептал:

— Муффле теперь мой!

Вероятно, я прижала его к себе слишком крепко, потому что он сказал:

— Мама, это хорошо, когда тебя любят, но иногда это бывает больно!

Я почувствовала, как меня охватило волнение, и подумала: «О, мой малыш, как же ты прав!»

Жизнь быстро шла вперед, навстречу какому-то ужасному кульминационному моменту, хотя смерть моего сына заставила меня на время забыть об этом. В течение тех первых дней, полных горя, происходящее вокруг не особенно беспокоило меня. Но потом я поняла, что у меня были и другие причины, чтобы задуматься.

Первое собрание Генеральных Штатов состоялось в «зале маленьких удовольствий». Там выступали король, Бертен, хранитель печатей, и Некер. Некер объяснил ассамблее, что всех их созвали вместе, выполняя четко выраженную волю короля. Главной целью этого собрания являлось решение вопроса о том, пожелают ли два самых богатых общественных слоя — знать и духовенство — пойти на великие жертвы ради своей страны. Что-то произошло, и это свидетельствовало о том, что народ теперь настроен по-новому.

Произнеся свою речь с непокрытой головой, король снова надел шляпу. Обычай был таков, что в этот момент все дворяне должны были снять шляпы, а представители третьего сословия — преклонить колени. Однако последние отказались сделать это и надели шляпы.