Шрифт:
– Хорошая песня?
– Очень красивая нежная песня. Я только не понял последние слова.
– Я тоже ни разу в жизни не видел тот плод, который эти слова означают; он - дыня! А ты теперь расскажи мне ещё слова песен, которые пропел тот молодой...
– Ну, слушай...
Горько плачет знатная красавица. Она говорит своим подругам: Ваши возлюбленные мужья — в плену, Никто не знает, когда они выйдут на свободу! Но моё несчастье тяжелее вашего несчастья! И не затем, чтобы принизить вас Или прогневить ваши души, Я говорю с вами. Высказать я хочу всё, что гнетёт меня. Высказать я хочу всё, что терзает мою душу. Постыдная история моя, Что слёзы вызывает Не из-за потери и несчастья, А чувства горького стыда. Я слышала, одна из вас сказала: Мол, её несчастье больше моего, - Оплакивает она того, кто, Как я полагаю, лучше, чем тот, Кого я больше всех любила. О нём вы просто позабыли. Ведь он бежал, как трус, И этим спасся, Но лишился чести. И говорят: зачем живёт на свете Он и подобные ему, Коль такая трусость, Предательство и бегство Обрекают на смерть Тысячи отважных воинов, Коль при этом гибнут храбрецы, служившие опорой для франков, – Их, как быков, проводят под ярмом В застенок страшный, Полный смрада с грязью? Коль это малодушье многим жёнам Приносит столько горя, Их обрекая на тоску и скорбь! А сколько слёз пролило Немало достойных знатных красавиц, Что остались совсем одиноки, Так же, как вы. Ведь вы тоже сочтёте негодяями Беглецов за их преступление, Которое никогда им не простится. Когда гневаются добрые люди, Которых задел поступок Того, кто прогневил моё сердце – Я могу его упрекнуть за то, Что я его любила, И почитала его своим любимым, Бесчестного наглеца и труса, Покрывшего себя позором, В блестящих доспехах, в крепких латах Бежавшего с поля брани, Предав товарищей. Ах! Что за день! Безумный день, отмеченный позором; Увы! Зачем я родилась в этот день, Чтобы после полюбить его? Из-за этой ошибки Глаза, виновники моей глупости, Наполняются горем и слезами... Увы! В этом мне некого упрекнуть, Кроме себя самой!.. [143]143
См. примечание 141.
– Эту грустную песню я понимаю! Страшно это - выказать себя трусом! Лучше умереть! А вы, как мы, я понял! У вас тоже так ведётся, что лучше умереть, чем оставаться в живых и жить трусом!..
Толмач был достойным человеком. Маленький принц дикарей, живущих в палатках, пришёлся ему по душе. И толмач подумал, как бы огорчился мальчик, если бы узнал, что возлюбленный песенной красавицы бежал с поля битвы, где франкские рыцари-христиане бились насмерть с маврами-мусульманами! [144] Да, люди равно презирают трусость, поклоняются красоте, сострадают женским слезам; но веры, во имя коих люди сражаются насмерть друг с другом, - разные! И быть может, это даже и глупо! Быть может, это даже и глупо, да простит Господь кощунственные мысли! Быть может, это даже и глупо... Но едва ли возможно переменить подобный порядок!..
144
...с маврами-мусульманами...– Имеются в виду арабы.
– Осталась ещё одна песня, - тихо говорил мальчик.
– Скажи мне и её слова...
– Это песня о том, как наш великий франкский правитель прежнего времени, а звали этого правителя Карлом Великим [145] , хоронил своих ближних воинов, погибших в битве...
Толмач снова подумал, что это была снова битвы христиан с мусульманами; но об этом ничего не сказал мальчику. А говорил лишь о том, что равно может тронуть сердце любого из почтенных и преданных чести людей:
145
...Карлом Великим...– Карл Великий (742-814) - франкский король, затем император, персонаж французской эпической поэмы «Песнь о Роланде».
– сказал Немон, приближенный его, - – Аой! «Вы не должны так горю предаваться, Могучий Карл, - сказал другой приближенный, Джефрейт д’Анжу. — Прикажите, чтобы тела убитых воинов Собрали бы теперь, чтобы положить в могилу!» «Труби в свой рог!» - ответил император. – Аой! Джефрейт д’Анжу трубит в свой зычный рог: Сам Карл велит, - с коней сошли воины храбрые И вот, собрав друзей погибших трупы, Их всех сложили в общую могилу. Довольно было в славном войске Карла Священнослужителей достойных. Они погибшим отпущенье дали, Затем они, как должно, трупы их Священною травою окурили. И отошли. Что делать больше им? – Аой! Велел великий Карл стеречь тела убитых. Затем велел их вскрыть перед собою. В парчовый плащ сердца их завернули И положили в белый саркофаг. Омыв вином и перечным настоем, Тела вождей покрыли шкурой лося. И вот великий Карл зовёт всех воинов храбрых: «Тедбальт, Милон, Одон и Джебоин, Везите их тела на трёх повозках! Покройте трупы шёлковым ковром...» – Аой!.. [146]
146
...Аой!..– Цитата из «Песни о Роланде». По Виолле-ле-Дюку.
Мальчик подумал, что это, конечно же, песня о неверных!
Вот каковы воины неверных!.. Вырезают у своих мертвецов сердца из груди... Может, они и бились, и погибли в битве против правоверных?!. Но внезапный гнев погас тотчас. «Этот человек так хорош со мной! И я не должен оскорблять, обижать его!..»
Осман поблагодарил учтиво толмача и тихо выскользнул из юрты. И угодил прямиком в жёсткие сильные руки своего воспитателя...
– Долго же ты гостевал у неверных!
– проворчал старик.
– А ты подкарауливал меня? Выслеживал?
– Я за тебя в ответе перед отцом твоим. Ты не знаешь, чего ждать возможно от этих неверных!
– Они - гости нашего становища! Я их нашёл!
– Какими бы они тебе ни были гостями, а всегда нужно помнить о том, что они - неверные!..
Осман не стал дальше спорить. Воспитатель взял мальчика на руки и понёс...
Ночью мальчик спал плохо. Его мучили мысли о вере.
«Ведь отец рассказывал слова из Корана, из священной книги; слова о том, что восхищающие нас неверные - на самом деле хуже самых последних рабов, исповедующих правую веру! Ведь так говорил отец? Но был учтив и хорош с этими гостями... Он ведь не притворялся!.. И я не притворялся... Но я во весь день сегодняшний не вспоминал о правой вере в Аллаха!.. А если бы всё время ясно помнил, что я — правоверный...»
Он раскрывал широко глаза, вглядывался в темноту... И не мог найти равновесие, не мог отыскать ответ...
«Отец должен знать!» - наконец засверкала мысль спасительная... Да, отец помнил, знал на память многие и многие слова Корана, священной книги... «Но если бы в нашем становище жил такой человек, который умел бы прочитать священную книгу... Отчего у нас нет такого человека?..» И на этой мысли вопросительной мальчик заснул крепким сном...
Наутро, когда глаза его раскрылись, солнце уже высоко поднялось. Осман вскочил. В юрте никого не было. Он побежал к выходу-входу, запутался в пологе, сердито задёргал руками плотную пёструю ткань...
Перед юртой, поодаль от входа-выхода, сидела на коленях, поджав ноги, упрятанные в длинное платье, его кормилица. Она сидела на старой, протёршейся во многих местах проплешинами, бараньей шкуре, и работала споро на простом ткацком станке с узким навоем, старинном обычном станке кочевниц. Голова её была покрыта платком, спускавшимся на лоб... Она ещё не увидела мальчика, не расслышала ещё шагов детских ног, но уже почувствовала, почуяла его приближение и подняла голову... Он подбежал к ней... Медно-смуглое, узкоглазое её лицо круглое сморщилось в улыбке доброй заботливости...