— Эрц… Папа… Это кто их так?! Звери…

— Мы их в лагере нашли. Из ямы вытащили. Это сегодня они ещё ожили. Видела бы ты их вчера…

Плотно сжимаю губы, превращая их тонкие ниточки, вспоминая худые тела, блестящие желтизной в прорехах одежды, страшную вонь от свиного дерьма, которое просачивалось в яму, безвольно обвисшие руки, когда солдаты, с трудом сдерживая рвоту, передавали их на руках наружу — самостоятельно двигаться из спасённых не мог никто…

— Я понимаю убить… Но вот так…

Слегка привлекаю её к себе, глажу ласково по голове:

— Не плачь, дочка. В Нуварре такого точно нет.

Внезапно раздаётся сердитый голос женщины, ухаживающей за спасёнными:

— Постыдился бы, господин! Свою коровищу ласкает у всех на глазах, да ещё дочкой кличет, разврат прикрывает! Какая он тебе дочка?! Полюбовница, небось!

— Сноха она мне. Сноха. Потому и дочь.

— Какая сноха?! Тебе, небось, три десятка едва минуло!

Ухмыляюсь, потому что девчонки, лежащие в фургоне, явно заинтересовались назревающим скандалом, и я вижу их злые лица. Хьяма, заливаясь слезами, освобождается и уходит к машине.

— А полста с пятёриком не хочешь, тётенька? Я из Нуварры. И у нас там по двести лет живут. А то и больше!

— Ну… Ну… Нуварра?!

— Да. Я не из Русии. Их Нуварры.

— Господин эрц?

В нашу беседу вклинивается голос одной из девчушек. Она приподнимается на локте, с трудом. Но уже самостоятельно.

— Да?

— Я — Мирия Сароха, ваша светлость. Дочь Калеба Сароха…

…Калеб Сарох… Это же тот химик, которого я безуспешно пытался сагитировать уехать к нам, когда всё ещё только готовилось заговорщиками… Человек, создавший местную периодическую систему. Гений химии, великий теоретик и практик одновременно. И я вспоминаю тут юную, стройную девушку, которую учёный, толстенький кругленький весёлый человек ласково называл своим светилом…

— Вы?!

— Я вас вспомнила… Вы приходили к нам перед самым… Концом… Ещё приносила вам накву…

— Я тебя тоже вспомнил, девочка. Только не узнал… А где твой папа.

Внезапно она падает на подушку, её плечи вздрагивают. Потом задушенно вскрикивает:

— Его убили эти твари!

Женщина торопливо наливает воду их жестяного кувшина в стакан, поднимает Мирию, подносит стакан к дрожащим губам. Слышу, как в полной тишине стучат зубы по стеклу. Что я могу сделать в такой ситуации? Ничего…

— Па… Папа потом жалел, что не согласился… А потом… Потом нас арестовали… И увезли сюда…

— Я всё знаю, девочка. Всё. Не рви себе душу. Постарайся забыть. Приедем на место, вас отправят в Нуварру. Там тебя вылечат. Очень быстро. Захочешь — станешь учиться, будешь врачом или учёным. У нас это можно. Нет разницы, мужчина ты, женщина. Аристократ или простой человек. А пожелаешь — пойдёшь в армию. Станешь воином и отомстишь. За всё. Обещаю. А слово эрца Нуварры — крепче камня. Ты это знаешь.

Она кивает, уже немного успокоившись. Резко разворачиваюсь, услышав топот копыт. Наши. Передовой дозор. От него отделяется солдат. Нет, унтер офицер.

— Что-то сломалось, ваша светлость?

Его голос озабочен.

— Нет, служивый. Спасибо за заботу. Наших ждём, да девочкам передохнуть надо, воздухом подышать.

Старый вояка кивает. Ему под сорок. Смотрит отеческим взглядом на плотно закутанных в одеяла девушек, стыдливо отворачивающихся от мужского взгляда, затем вздыхает:

— А мои пропали. Найду ли когда теперь — одно небо знает.

Снова смотрит на меня:

— Наши в версте позади, господин эрц. Скоро будут.

— Спасибо. Там чисто должно быть, но я дальше не проезжал. Не скажу. Холмы на версты четыре тянутся. Потом начинает Степь.

Унтер кивает, потом размашисто накладывает на себя знак местного божества:

— Помогите нам, Вышние. Обороните от пала огненного и гараха лютого…

Млин, да что их всех клинит от упоминания об ушастой лисе?! Отхожу от фургона, напоследок кивнув девчонкам и женщине. Та выскочила следом, понесла выплеснуть поганое ведро. Все мы люди. У всех потребности. Из-за поворота появляются первые возы. На стоящего 'Воина' смотрят с восхищением, переговариваются. Возы за возами, при появлении первых Аора и Хьяма торопливо забрались в машину. Всё ещё стесняются на людях показываться в брюках. А зря. Улыбаюсь — приедем, возьму Вовку, Свету, внуков, и пойдем всей семьёй на пляж… Мимо проезжают гордые новым обмундированием командиры. Довольные, ка кмалые дети. Пётр направляет коня ко мне.

— Ты как раз вовремя. Помогай.

Совместными усилиями под разочарованные вздохи снизу опускаем крышу на место. Рарог крутит головой:

— Как у вас в Нуварре всё здорово придумано! Впрочем, вы же их другого мира…

Осекается, но нам везёт. Никого рядом нет, а говорим мы в половину голоса.

— Давайте, уходите вперёд. Скоро Степь начнётся. Примерно через четыре версты. А я тут фугас заложу. Правда, слабый. Взрывчатки нет. Но мало им не покажется. Гарантирую.

Пётр кивает, вскакивает на своего жеребца, уносится вперёд. А я терпеливо жду. Возы с людьми. Телеги с припасами. Опять возы. Снова припасы. Последних прибавилось. То было чуток, ели пустую похлёбку. А теперь и мясо будет, и нормы выдачи явно увеличат… Гонят скотину. На одной из телег хрюкают и визжат недовольный свиньи, спутанные по ногам. Это правильно. Хрюндели животина вредная и своевольная. Пасти их — замучаешься. А куда то гнать… Вечером их забьют. Телегу пустят на дрова. а лошади станут запасными. Если их менять, то можно проехать дольше… Всё. Арьергард.