Очень много было в городе тюрков. Вели они себя нагло, ходили посереди улиц толпами, отталкивая зазевавшихся горожан, не успевших уступить дорогу. Разговаривали нарочито громко. Чуть что – хватались за сабли и ятаганы. Стражники, набранные невесть из кого и отданные под командование итальянских начальников, не ввязывались, даже наоборот, старались свернуть с дороги, чтоб не столкнуться с османами.

Похоже, этот город ждала судьба уже многих покорившихся тюркам, но завоевание здесь происходило не так, как обычно, – штурм, разрушение, резня и грабеж, а мягко, исподволь. Тюрки селились здесь, устраивая веселую жизнь коренному населению, выживая его к центру квартал за кварталом. Возможно, некоторые уже входили в городское правительство, подтягивая своих на низовые должности.

Если так, городу осталось недолго – лет десять-пятнадцать, и он полностью перейдет под османское владычество. А последние жители либо уедут, либо будут зарезаны в переулках, либо падут под ударами ятаганов новых хозяев, пытаясь отстоять свое право на главной площади.

Так как там старик-грек сказывал? От рыночной площади направо, вверх по улице, там увидишь? Значит, площадь – вот она. Теперь на эту, что ли, улицу? А точно, вот оно, чуть не закричал купец, увидев деревянные ворота с полосами железа, прибитыми гвоздями с квадратными шляпками. А над ними – флюгер-петушок, а дальше во дворе маковки православной церкви с пылающими на солнце крестами. Рука сама потянулась осенить себя крестным знамением, но Афанасий сдержался. И тут же укорил себя за то, что стал таким пугливым. А как не стать? Столько лет под чужой личиной. Ну, ничего, вот уже почти и дом, где можно душеньку отвести да очистить. Он подошел и постучал кулаком в ворота.

Спустя некоторое время в них открылось маленькое окошечко, и в нем появился сначала прищуренный голубой глаз, а затем рот, окруженный густой растительностью.

– Чего надо? – грубо спросил рот по-русски.

– Это… Странник я. Тверской купец, – пробормотал Афанасий. с трудом подбирая слова языка, на котором не говорил уже четыре года и даже думать отвык.

– Тверской? Че-то ликом больно темен для тверского, – произнес рот, и на его месте снова появился глаз.

– В жарких странах был, подкоптился, – ответил Афанасий.

– Неужели в таких прямо жарких?

– В жарких, жарких, солнце каждый день в зените, и на небе ни облачка. А местные так и еще темнее, – ответил купец, которого начали раздражать эти вопросы.

– А название-то у них есть? – в окошечке снова появился рот. – Стран этих?

– Если перечислять начну, до вечера тут застрянем. Давай открывай уже, – сказал он, повысив голос.

– Так прямо и открывай? – донеслось из окошка. – А чем докажешь, что ты купец тверской. Грамота какая есть подорожная? А то больно на человека веры мухамеддиновой смахиваешь.

– Грамота… Нет грамоты, – почесал в затылке Афанасий. Пошарил по груди. И ладанку с крестом давно потерял, даже не помнит где. А… Он посмотрел вверх-вниз по улице, не видать ли каких патрулей. Вроде, нет. И тогда мелко перекрестился.

– Видел? – спросил он привратника. – Достаточно тебе?

– Ну… Мало ли… – начал тот, неприятно растягивая гласные.

– Да открывай уже, постылый! – возвысил голос Афанасий. – Сколько тут еще стоять?

– А ты на меня не тявкай, – обиженно донеслось с той стороны. Окошко захлопнулось. Загремел отодвигаемый засов. – Много тут всяких шляется. А если потрава какая, с меня потом спросят.

Наконец тяжелая створка со скрипом отъехала в сторону. Афанасий шагнул в ворота русского подворья. Снова перекрестился на маковку церкви, на этот раз размашисто и с удовольствием.

– Ну, – повернулся он к сопящему привратнику, – сказывай, кто тут у вас главный да где его сыскать?

– Главный-то у нас посол князя Ивана Васильевича Никита Васильевич Беклемишев, боярин большой, чей ум и щедрость украшением этого…

– Да погоди хвалы петь, – оборвал излияния привратника Афанасий. – Где сыскать боярина твоего?

– А вона в том доме с крыльцом резным. Зришь? Там он людей пришлых и принимает.

– Когда принимает-то?

– Да прям сейчас принимает. И до обеда. А потом обедать изволит и делами государственными заниматься, не до босяков перехожих ему будет.

– Так я пойду, – сказал Афанасий. Ему стало совестно, что обидел грубым словом первого русского человека, встреченного за многие годы.

– Нам-то чего докладываться? Мы люди маленькие, – буркнул привратник и, забросив на плечо бердыш, ушел в будочку у ворот. – Открой-закрой, да спрашивать не моги, зачем пожаловали…

Купец пожал плечами и пошел, куда было сказано. Конечно, посол московский, это совсем не то, что тверской, думал он. В прошлый раз с Василием Папиным вон как вышло. Да все ж и не Фатих тюркский, что поклеп возводил, – душа христианская, человек русский, должен помочь.

Он миновал сараи, где хранились отрезы сукна и шкурки собольи под охраной двух дюжих приказчиков. Афанасий не выдержал, улыбнулся им. На мрачных харях молодцев отразилось смешанное с осторожностью непонимание. Чтоб не смущать их, купец отвел взгляд и поспешил дальше. Прошел мимо вонючих кожемятных цехов и кузен. Обычные люди с ухоженными бородами суетились у чанов и наковален, звенели молоты, плескалась дубильная жидкость. Мастера покрикивали на подмастерьев. Повсюду русская речь, благолепие, и никто не стесняется крестом животворящим себя осенять. А вот и мастерские, где мелкую работу делают. А за ними водяное колесо, что приводит в действие механизмы, станок ткацкий или молот кузнечный, как в Каллуре.