– Не понравится тебе, что я скажу, – усмехнулся дьяк.

– Что прирезал бы и на улице бросил?

– Нет, если найдут зарезанного русского в городе, следствие начнется, к тебе придут выспрашивать. А там и до Москвы дойти может, тут в посольстве «доброжелателей» тоже, знаешь, хватает, – ответил дьяк. – Но и в живых его я б не оставлял на твоем месте.

– Камень на шею и в море? – предположил Никита Васильевич.

– В море лучше, конечно, да смысла в том особого нет, а смерть его еще и нам послужить может.

– Это как?

– Отослать его надо отседа. Домой отправить. А когда караван через литовские [54] земли проходить будет – и порешить. Да шум поднять. Что, мол, убили купца-путешественника известного Ягайло [55] последыши. То Ивану может на руку сыграть, стать лишним поводом Литве кровь попортить да с Ордой сговориться. Да и Михаил-то Борисович Тверской там обретается, из родного города сбежамши, вот пускай со своими покойниками и разбирается. И тебе то на пользу может пойти, запомнит князь твою преданность, может, и деревеньку пожалует. А купцу этому ни до Твери, ни до Москвы доезжать не след.

Никита Васильевич посмотрел на дьяка пристально.

– А знаешь что? Афанасия сына Микитина я отошлю первым же караваном, но и тебя с ним отправлю.

– Это зачем еще? – насторожился дьяк.

– Ты это все выдумал, тебе и свершать. Поверишь сердцем, что он лазутчик с заданием тайным, сам его и порешишь. Ну, а нет, значит, жить ему дальше. В Москве, Твери или где он там захочет.

– Да постой, Никита свет Васильевич, как же я его порешу?

– Что, боишься, духу не хватит? – прищурившись, вопросил посол.

– Да духу-то хватит, – ответил дьяк. – Силенок маловато. Где мне с таким здоровым справиться?

– Ну, это другой вопрос, дам я тебе людей верных. Они… поддержат. И доложат мне, что сам ты его убил. А если доложат что другое, ох пеняй на себя, Дмитрий Петрович. Все, на том порешим! – окриком прервал боярин возражения дьяка. – Все! Иди уже, спать охота.

Афанасий проснулся с первыми лучами солнца. Натянул свежую рубаху и стираные порты, начищенные с вечера сапоги. Взял было кожаный мешок, в который сложил книжицу и мешочки с порошком, да передумал, оставил в комнате. Вышел на двор из пристройки к посольскому терему, в кою его вчера определили. Отфыркиваясь, умылся теплой водой у колодца. Посвежевший и в прекрасном расположении духа пошел к посольскому крыльцу. С удивлением уставился на закрытую дверь и подпирающего ее усача Трофимку.

– Утро доброе! Что посол, дрыхнет еще? – спросил он весело.

– Доброе, – ответил тот не очень приветливо. – Нету посла, затемно еще укатил Никита Васильевич куда-то.

– Куда укатил? – удивился купец.

– Меня в то не посвящали, – угрюмо ответил усач. – А тебе велел передать, чтоб ты Степана Дмитриева поискал или Гридю Жука, что на Москву пойдут. До следующего месяца то последняя возможность. Следующий караван только поздней весной будет.

– А где ж я их искать буду, гостей-то московских? – оторопел Афанасий.

Тон усача и негаданное отсутствие посла, о котором вчера и речи не было, его насторожили.

– Об это время они обычно в трактире сидят, что от ворот направо. Дела обсуждают да завтракают. И тебе к ним самая пора присоединиться. На вот, – Трофимка извлек из складок кафтана худой кошель и протянул купцу. – Никита Васильевич передать просил.

Афанасий взял кошель, привесил на пояс, оглядел посольский терем. Ему казалось, что мелькнула в окне второго этажа какая-то тень. И то сказать, посольские кони в конюшне храпели, слышно. Да и он сам чутко спит, вряд ли бы не услыхал выезд посольский. Но не в его положении права качать и правды доискиваться. Сказано убраться из Кафы с караваном Гриди Жука и Степана Дмитриева, значит, лучше убраться.

Не прощаясь с белокафтанным Трофимкой, купец развернулся и пошел, куда было сказано. Трактир он почуял за версту по вкусным запахам, тянувшимся кухни. Поднялся по резному крылечку, зашел в широко распахнутые двери.

Зал был большой, уставленный крепкими столами, за которыми сидели, не чинясь, обитатели русского подворья. Перед подмастерьями да приказчиками стояли миски с пустой кашей да жидкий чаек. Ремесленники да мастера баловали себя кашами с овощами и мясом и квасом прохладным. Купцы же завтракали от души – блинами с семгой, седлами барашка, хмельным квасом да фруктами разными. А один стол, в красном углу под образами, просто ломился от угощений.

За богатым столом восседали два мужичка средних лет в дорогих кафтанах со скучающими выражениями на лицах. Отщипывая по небольшому кусочку то от одного, то от другого блюда, они вели неторопливую беседу. Даже купеческого чутья и опыта Афанасия не потребовалось, чтобы понять, что это и есть искомые люди. Тверской купец подошел к столу, остановился почтительно за два шага, стянул с головы шапку и поклонился.

– Здравствуйте, люди торговые, позвольте за стол присесть.

– Ты, верно, Афанасий? – обернулся высокий дородный мужчина с гладко зализанными, намазанными жиром волосами.