Мы притормозили хмурого крестьянина и узнали, что до Чертова Бора не так уж далеко.

На развилке я задержался, любуюсь фантастическими облаками. Тибо, скучая, терпеливо ждал. Я чувствовал, что с каждой остающейся за спиной милей открываю для себя новое — то, что я когда-то знал, но забыл… И этот мир — как чудесный дар: ведь все, что я вижу, — я вижу впервые. И высокую зеленую траву, такую же густую и так же покорную ветру, как волосы красавицы покорны гребешку, и скрытый ранними сумерками лес, и нелепую старую березу, чья кора — как древний свиток, раскрытый и разломившийся во многих местах. Я улыбаюсь, и мне уже хочется, чтоб деревня Чертов Бор не появлялась как можно дольше, потому что если вдруг и вправду существует какой-то способ вернуть воспоминания, стертые колдовством или ударом гийомовской палицы, — то не получится ли, что, вернув свою память, я перестану видеть мир таким, каким вижу его сейчас, — чистым, умиротворенным, наполненным радостью и тайной?..

В Чертовом Бору нам очень советовали не идти к старухе Рихо поздним вечером, а спокойно дождаться утра и отправиться к ней спозаранку. Но постоялого двора в деревне не было, а заботливые поселяне мигом утратили все свое добросердечие и расползлись по домам, когда было спрошено, у кого из них можно остановиться на ночлег. Предложение заплатить за постой повисло в воздухе: когда оно прозвучало, главная деревенская улица уже была пуста. Мы сунулись в один дом, самый большой: там, ссылаясь на крайнюю бедность, нам посоветовали обратиться к соседям. У соседей нас встретил такой же прием. Когда мы уходили, кто-то за нашей спиной прошипел вполголоса: «Проклятые франки…»

Мы стояли посреди пустой деревенской улицы. Тибо вполголоса бормотал ругательства, а дело меж тем близилось к ночи.

— Ничего мы тут не добьемся, господин Андрэ, — высказался мой слуга в перерывах между ругательствами, — видать, шибко они чужаков не любят. Особливо франков.

Мы потащились на выселки — где, собственно, и жила ведьма.

И вскоре уже стучали в дверь низенькой, наполовину вросшей в землю халупы.

Внутри дома послышалось какое-то шевеление. Шарканье. Звяканье. Заскрипев, дверь приотворилась. Кто-то выглянул наружу. Говорю «кто-то», потому что в поздних сумерках нельзя было ни разобрать лица выглянувшего, ни даже определить, кто это: мужчина или женщина. Смутное белое пятно — вот все, что мы видели. Обитатель (или обитательница?) дома молча пялился на нас. Тибо молчал — то ли потому, что оробел, то ли потому, что идея постучаться ночью в дом ведьмы принадлежала мне. Становилось ясным, что и объясняться с ведьмой придется мне же.

— Ммм… — глубокомысленно начал я. — Скажите, здесь живет женщина по имени Рихо?

— Может, и здесь, — ответил нам из темноты старушечий голос. — А вам-то что за дело?

— Да вот за помощью к вам обратиться хотели.

— За помощью? За какой-такой помощью?

— Рихо — это ты?

— Ну я.

— Говорят, ты во всяческих порчах разбираешься, — встрял Тибо, — и в проклятиях тоже. Вот на господина моего порчу навели — снять надобно.

Старушка подумала. Мы терпеливо ждали ее суда.

— А где господин ваш?

— Так вот же мой господин! — радостно объявил Тибо. — Перед вами стоит!

Неопределенное белое пятно повернулось в мою сторону.

Некоторое время меня разглядывали.

— Ладно, — смилостивилась старушка. — Заходите. Лошадей вон там привяжите. — И, махнув куда-то вправо, скрылась в доме.

Привязав лошадей, мы вошли внутрь. Переднюю часть помещения отделяла ветхая, составленная из множества лоскутков занавеска. За занавеской находилась комната побольше, худо-бедно освещенная пламенем очага и мерцанием двух огоньков, тлевших в плошках с жиром.

Сама ведьма оказалась маленькой сухонькой старушонкой. Была она вся какая-то крученая-перекрученая: и одно плечо ниже другого, и макушка вровень с горбом, и ногу за собой приволакивает. Платье на ней было холщовое, серое, с железными и глиняными побрякушками, и было этих побрякушек на ее платье — до черта. Ходила бабка, опираясь на длинную рогульку. Зато в доме было чисто, пахло дымом и свежей соломой. Горшки и ступки величественно выстроились на полках.

Старушка жила не одна. В дальнем углу, на кровати, тихо, как мышка, сидела еще одна женщина.

Я взгромоздился на табуретку, стоявшую перед очагом. Таким образом наши с ведьмой глаза оказались примерно на одном уровне. Тибо мялся у двери.

— Ну, чего встал как истукан? — бросила ведьма моему спутнику. — Сядь туда. — И показала на лавку.

Тибо сел, прислонился спиной к стене и с заметным беспокойством поглядел сначала на ведьму, а потом на неизвестную в дальнем углу комнаты. А ну как начнут сейчас вынимать из него его бессмертную душу!..

— Ну говори, — буркнула старуха Рихо, — что с тобой приключилось?

— Памяти лишился, — бесхитростно ответил я. Старушка поглядела на меня, помолчала. Хмыкнула.

— Что, вот так прямо и лишился?

Я рассказал, при каких обстоятельствах это произошло. Периодически подавал голос Тибо. Я его комментарии слушал с не меньшим любопытством, чем ведьма. Узнал о себе пару новых подробностей. Выяснилось, в частности, что приехали мы с Тибо в Лангедок не просто так. Подробности Тибо не излагал, но когда из его уст вылетели слова «папская булла», я сложил наконец два и два. Убивать еретиков мы с ним сюда приехали. Видимо, Тибо это предприятие было не по нутру (как скорее всего и все остальные предприятия, которые я затевал в прошлом — начиная от участия в крестовом походе), поэтому, когда оказалось, что я ровным счетом ничего о себе не помню, он посчитал излишним обременять мое неокрепшее сознание нежелательными подробностями о текущих целях. Ведьма раскусила его в два счета. Неудивительно. В отличие от меня она была в курсе здешних политических событий. Тибо продолжал юлить: упорно не признавал, что наша цель — убивать инакомыслящих. В том числе и таких, как горбатая старушка Рихо. Ведьму это почему-то развеселило.