— Рыцарем?

— Да. Гийомом де…

— Держу пари: вы пустили ему кровь!!! — не слушая меня, проревел епископ. — Вы проткнули его насквозь и разрубили на части! — Шатаясь, епископ Готфрид добрел до стола и с грохотом водрузил посередь оного свою бутыль. — Вы выпустили ему кишки! Я прав?

— Да, но…

— Выпьем же за это! — провозгласил епископ, откупоривая бутылку.

Я удивился, но промолчал. Подошел поближе к столу.

Епископ меж тем наполнил два кубка. Кроме кубков на столе имелись две пустые бутыли, кувшин, серебряное блюдо, большие каминные щипцы. Но когда я протянул руку к ближайшему кубку, епископ меня удержал.

— Погодите, — сказал он. — Вам еще нельзя. Кто, говорите, был ваш противник?

— Гийом де Бош.

— Не помню такого, — промолвил епископ Готфрид и осушил свой кубок. — Еретик?

Я пожал плечами:

— Не знаю.

— Но ты-то сам добрый католик?

— Конечно, — согласился я на всякий случай.

— Выпьем же за это.

Воспользовавшись тем, что монсеньор епископ убрал руку от моего кубка для того, чтобы снова налить себе красного, я пригубил вино. Ничего вино оказалось. Только, на мой вкус, слишком терпкое.

— Полно тут еретиков, — доверительно сообщил мне епископ. — В кого ни плюнь — обязательно попадешь в еретика. Даже в моих собственных землях сколько их развелось, проклятущих, — ужас… рассказать кому-нибудь — не поверят…

Я сочувственно покивал.

— Давно пора их всех к ногтю… — продолжал Готфрид. — А то придумали тоже — свободомыслие… А все отчего? А все оттого, что никакого порядка в стране нет… Вот я понимаю — Германия, скажем… Арагон… А кто, говоришь, таков был этот… этот…

— Кто?

— Ну, тот, которого ты… — Тут епископ присвистнул и закатил глаза.

— Аааа… Гийом де Бош.

— Откуда он?

— Кажется, откуда-то с севера. Я не знаю точно.

— Значит, все-таки не еретик… — с сожалением сказал Готфрид. — А ты буллу Папы Римского против этих нечестивцев слышал?

— Нет.

— Так знай же, сын мой, что всякий, кто убьет еретика, получает себе его имущество, а также отпущение своих предыдущих грехов, пусть даже и самых тяжелых. Вот, скажем, убил ты десять католиков. Значит, надлежит тебе убить десять еретиков — и ты чист и перед Иисусом, и перед Церковью, аки агнец…

— Спасибо. Буду иметь в виду.

— А знаешь ли ты, — сказал епископ, разливая по нашим кубкам то, что еще оставалось в бутылке, — что вообще-то убийство — это грех?..

— Знаю, — ответил я, — но дело в том, что…

— Вот помню, раз в Париже, — перебил меня Готфрид, — лет эдак пятнадцать или двадцать назад… устроил батюшка короля нашего турнир… Ну, я тогда эту рясу еще не носил… В общем, случилось так, что свалил я на турнире сынка одного барона. Сшиб его с седла в общей свалке — а он возьми да и сломай себе шею. Тут, значит, герцог мне и говорит…

Следующие двадцать минут епископ повествовал о славных делах своей молодости. Периодически он сбивался и замолкал, пытаясь отыскать нить рассказа.

К концу его рассказа я начал думать, что Париж — город весьма немноголюдный. Вот уже лет пятнадцать или двадцать. Населенный преимущественно бывшими собутыльниками епископа Эжльского и спасенными им девицами… По-моему, король и некий, часто упоминавшийся Готфридом герцог были единственными, кому, кроме девиц и готфридовских собутыльников, удалось избегнуть того, чтобы их «проткнули насквозь» или «разрубили на куски». К герцогу Готфрид — это чувствовалось по его тону — до сих пор испытывал некоторую слегка покровительственную симпатию.

Во время одной из затянувшихся пауз я спросил:

— Значит, насчет Гийома все в порядке?

Епископ погрозил мне пальцем:

— Погоди!.. Экий ты быстрый… А знаешь ли ты, что мать наша, Святая Католическая Церковь, пребывает в бедности великой, в то время как враги ее всюду подняли главы свои…

Я отвязал от пояса кошелек, высыпал из него на ладонь все монеты, демонстративно отделил одну, которую спрятал обратно, а остальные подвинул к Готфриду.

— Вижу я, — сказал Готфрид, убирая деньги в большой сундук под кроватью, — что есть в тебе смирение и благочестивое рвение до дела христианского… Погоди-ка.

Бормоча себе под нос, Готфрид принялся рыться в сундуке. Не найдя искомого, он бегло осмотрел две деревянные полки, приколоченные к задней стене, и перешел к сундуку, стоявшему рядом с дверью.

— Куда же я ее сунул…

Нужная вещь нашлась в груде тряпья (в том числе и женского), сваленного рядом с сундуком. Это оказалась увесистая шкатулка, обитая железом. Готфрид сел на кровать, положил шкатулку себе на колени и начал копаться в ее содержимом.

— «Сим свидетельством…» Так, это не то… Это святотатство… Это возведение хулы на Папу… А это что такое?.. Ага… Нет… А это?.. А, вот оно!.. Давай становись на колени.