У Кружалкиной въ шесть часовъ утра ужъ вс ея угловые жильцы и жилицы были на ногахъ и сбирались кофепійствовать или чайничать. Кружалкина къ этому времени ставила себ большой стариннаго фасона самоваръ съ сильно помятымъ однимъ бокомъ, но жильцамъ своимъ не всмъ отпускала даромъ кипятокъ, а только тмъ, съ кмъ такой договоръ былъ, другимъ-же позволяла заваривать пай или кофе только за копйку, какъ въ трактирахъ или чайныхъ, торгующихъ кипяткомъ. Рано поднялся съ своей подстилки и писарь-баринъ, ночевавшій въ проходномъ корридор. Когда онъ умылся изъ глинянаго рукомойника, висвшаго въ кухн надъ ушатомъ, и отерся грязнымъ рукавомъ рубахи, хозяйка Кружалкина ужъ кофепійствовала при свт жестяной лампочки.

— Можешь взять полотенце, что надъ плитой виситъ, — сказала она ему милостиво, — и обтереть себ мурло-то хорошенько.

— Вотъ за это спасибо, за это спасибо… — заговорилъ писарь, еще разъ сплеснулъ себ лицо водой, отерся полотенцемъ, пригладилъ волосы на голов и, поклонившись, спросилъ заискивающимъ тономъ Кружалкину:- Можетъ статься, краля изъ сераля, и кофейкомъ меня попоишь?

— Даромъ зачмъ-же? Ты теперь человкъ богатый, гривенъ семь, поди, вчера за прошенія-то получилъ. А за деньги отчего-же?.. Не барыши съ тебя брать, а пятачокъ за стаканъ заплатишь.

— Да хорошо, хорошо. А только, ей-ей, вдь всего тридцать копекъ осталось, — проговорилъ писарь.

— Вольно-жъ теб сороковки на свой счетъ было распивать. Вдь ужъ былъ сытъ и пьянъ, а подавай теб еще, на свой коштъ. Ну, да ладно. Вдь еще писать прошенія будешь.

— Обязательно.

Писарь прислъ, выпилъ стаканъ кофе, но сть ничего не могъ, хотя хозяйка и дала ему кусокъ ситнаго.

— Ужо солененькаго-бы чего-нибудь… Тешки-бы съ соленымъ огурцомъ, что-ли, — сказалъ онъ, отчаянно куря папиросу.

— Выговори себ у давальщицъ-то соленой рыбки… Поставятъ… Вдь безъ сотки не примешься за писаніе, — сказала ему Кружалкина.

— Какъ возможно! Само собой, освжиться слдуетъ. Иначе рука не будетъ ходить.

И вотъ часовъ въ восемь утра передъ писаремъ опять стояли рюмка безъ ножки и сотка водки и лежали на тарелк огурецъ, соленая рыба и хлбъ. Писарь снова готовился писать прошенія окружавшимъ его жилицамъ квартиры Кружалкиной и другихъ сосднихъ квартиръ. Онъ выпилъ водки, поморщился, погладилъ ладонью желудокъ, закусилъ маленькимъ кусочкомъ рыбы, отеръ руку о голову и, наконецъ, сталъ приниматься за писаніе. Обитательницы угловъ смотрли на вс его приготовленія, какъ на священнодйствіе.

— Ты ужъ, голубчикъ, какъ-нибудь пожалостне, — сказала сдая старуха съ вершковымъ проборомъ въ волосахъ.

— Горькія слезы прольетъ благодтель — вотъ какъ напишу, — похвастался писарь, обмокнувъ перо въ чернила, посмотрлъ его на свтъ, отеръ о плечо и опять обмокнулъ, а затмъ поправилъ лежавшую передъ нимъ бумагу. — Ну, съ кого начинать?

— Съ меня, съ меня… — послышались голоса, и обитательницы угловъ стали тсниться, отталкивая другъ дружку отъ стола.

— Стой! Чего вы лзете! Не напирай на столъ! Подбитая физіономія! Подходи сюда. Съ тебя начну. Ты дама замтная.

— Да у меня, голубчикъ, ничего не подбито. Это такъ, отъ втру — выдвинулась женщина съ подвязанной скулой.

— Ну, мн наплевать. Куда писать прошеніе-то?

— Мн три. Одно въ человколюбивое общество, другое въ попечительство, а третье, чтобы по купцамъ могло ходить. Да ужъ нужно мн и четвертое на сіятельство, потому есть у меня дв графини и одна княгинюшка. Именъ-то не надо, а просто такъ: его степенству и ея сіятельству.

— На манеръ бланковъ стало быть. Ну, ладно. Начнемъ съ купца. А вы милыя, — обратился писарь къ другимъ женщинамъ: — чмъ вамъ зря около стола торчать, шли-бы дломъ заниматься. Вдь четыре прошенія. А напишу ихъ, такъ позову васъ. Идите.

— Да какія у насъ дла? У насъ длъ никакихъ нтъ, — отвчала жилица съ вершковымъ проборомъ. — Напились гршнаго кофеишу — вотъ и вс дла.

Женщины не расходились.

Писарь повторилъ:

— Начнемъ съ купцовъ… Этихъ надо такъ пробрать прошеніемъ, чтобъ его въ дрожь кинуло, чтобы мурашки заходили по спин. Вотъ какой у васъ писарь-то старательный! — похвастался онъ.

— Старательный-то старательный, а только ты, голубчикъ-баринъ, дорого берешь по гривеннику, — заговорила женщина съ повязкой. — Вдь вотъ написала-бы я и пятое прошеніе, чтобы по купчихамъ носить, да денегъ-то много ужъ очень: полтинникъ.

— Ну, теб за количество скидку можно сдлать. Изволь, за пять прошеній два двугривенныхъ, — отвчалъ писарь.

— А ты три гривенника возьми.

— Ну, вотъ, опять торговаться! Я ужъ спустилъ, а ты опять. Съ артистами, мать моя, не торгуются. А я артистъ своего дла. Имени купца, разумется не упоминать? Глухо. Ваше сіятельство, превеликій благодтель…

— Да, да, не упоминай. Просто такъ, чтобъ прошеніе къ какому-нибудь купцу подходило. Вдь возвращаютъ его потомъ обратно. Имя можно на конвертахъ. Десять конвертиковъ я запасла.