— Позвольте… Но что-же я-то могу для васъ сдлать? Я никакою богадльней не распоряжаюсь.

— Молодыхъ напринимали на койки, а меня, древнюю сироту, безъ жалости оставляютъ.

— Тридцать шесть рублей она въ годъ пенсіи получаетъ — вотъ изъ-за чего… — пояснила барын Кружалкина.

— Да велика-ли это пенсія, Анна Сергвна? — огрызнулась старуха, поднимаясь съ пола. — Вдь двадцать четыре рубля надо за уголъ заплатить. А пить? А сть? Работать не могу… Стара… Да и сама знаешь, у меня одна рука сухая. Только что по благодтелямъ… На папертяхъ стоять не могу — ноги слабы.

Старуху отпихнула беременная женщина и заговорила:

— Ваше сіятельство, дровами меня обидли… «Ты, говоритъ, углятница, нтъ теб дровъ, тебя обязана хозяйка отапливать». А какая углятница? У меня пятеро дтей! Нешто съ пятерыми дтями пустятъ въ уголъ? Ни Боже мой! Снимаемъ мы съ мужемъ цлую комнату, а у насъ чугунка и такое промежъ насъ условіе, чтобы чугунку самимъ насъ топить нашими дровами… А гд-же взять дровъ, ваше сіятельное превосходительство, коли мужъ у меня пьяница и у меня-же на сороковки себ вышибаетъ! Роздали дрова квартирнымъ хозяйкамъ, у которыхъ куньи шубы въ сундукахъ, а на нашу сиротскую долю дармовыхъ дровъ, такъ сейчасъ: углятница…

— Я, милая, ничмъ вамъ помочь не могу въ этомъ дл,- отвчала барыня. — Я дровами не распоряжаюсь. Даровыя дрова выдаютъ гласные думы. Это особая коммиссія.

— А вы, ваше превосходительство, по какой-же части? — спросила беременная женщина.

— Наше общество выдаетъ бднымъ теплую одежду, обувь, уплачиваетъ за сильно нуждающихся за уголъ.

— Благодтельница, мсяцъ тому назадъ подавала насчетъ сапоговъ — отказъ! — воскликнула женщина. — «У тебя, говорятъ, мужъ пьяница, и пропилъ сапоги». Виновата-ли я, барыня милостивая, что онъ пропилъ, мерзавецъ? А мальчикъ большенькій черезъ это въ старыхъ валенкахъ въ школу бгаетъ.

— Позвольте… Да вы намъ подавали, что-ли? Ваша фамилія?

— Милая барыня, могу-ли я знать, кому мы подавали! Я женщина неграмотная, а писалъ писарь.

— Ваша фамилія?

— Устюгова, ваше превосходительство, жена гренадерскаго полка, но онъ самый что ни на есть пропащій пьяница… Мужъ то-есть, сударыня… Ахъ, что я, несчастная, терплю отъ него, идола! Вдь только печка одна не ходила по мн, барыня. Явите божескую милость, если вы насчетъ обуви. Да вотъ еще въ лавочку мелочную не заплатите-ли? Четыре съ полтиной должны мы — и ужъ больше въ долгъ не даютъ.

— Тутъ немножко я могу вамъ помочь… Могу помочь чмъ-нибудь… Подайте только прошеніе намъ, — сказала барыня.

— Ваше высокое превосходительное сіятельство! Четырнадцать прошеніевъ подано въ разныя мста передъ праздниками! Рубль сорокъ копекъ писарю заплатила — и вотъ ждемъ, ждемъ.

— Да вдь до праздника Рождества еще десять дней. Прошеніе, прошеніе… Намъ прошеніе… Въ наше общество подавайте, говорила барыня.

— Да по всмъ вроятіямъ, и вамъ подано прошеніе. Писали огуломъ… Не оставьте, благодтельница, къ празднику превеликому, — плакала женщина…

— Вы говорите, вы Устюгова? Я запишу васъ и если что — вызову повсткой. Не плачьте. Мы устроимъ. Вотъ вамъ покуда пятьдесятъ копекъ на кофей.

Барыня вынула опять записную книжку, присла и стала въ нее записывать.

Подошла третья просительница, — пожилая женщина въ черномъ плать съ оборванными сборками у юбки, съ краснымъ лицомъ и глазами.

— Дворянка я, ваше сіятельство, по паспорту — и вотъ въ какомъ положеніи… — начала она, прикрывая ротъ рукой, но все-таки обдала барыню виннымъ запахомъ. — Даже чинъ имю: вдова надворнаго совтника — и все-таки никакой помощи ни откуда. А только дворники дразнятъ меня надворной. Эй, ты, надворная! — вотъ и весь отъ нихъ комплиментъ дам. Явите милость… Я Лизавета Куфаева…

Барыня сдлала гримасу.

— Послушайте, вы пьяны, — сказала она.

— А что-жъ, и не скрываю. За неволю выпьешь, коли ни откуда помощи. Послднее пропиваю… А пропью, такъ пусть ужъ сдохну.

— Уходите, уходите! — замахала руками барыня.

— Да что уходите! Вы выслушайте… Вдь когда-то я жила въ красномъ тл, при милк покойномъ. Помогите на праздникъ хоть чмъ-нибудь… На дтей не прошу, врать не умю.

— Уберите ее… — брезгливо сказала барыня.

— Уходи, Лизавета… Ну, куда ты лзешь! Нетто можно въ куражахъ къ благодтельницамъ подходить! — вступились другія женщины и отвели Куфаеву въ сторону.

— Барыня, если вы изъ сапожнаго общества, то помогите хоть сапогами. Я подавала прошеніе… Прошеніе на праздникъ подано, — не унималась Куфаева, выкрикивая изъ-за спинъ женщинъ, которыхъ въ кухн уже прибавилось.

— Извстная она у насъ на двор, ваше сіятельство, — сказала про Куфаеву Марья. — А только какая она дворянка! Она даже и неграмотная. Жила у барина одного въ кухаркахъ… ну, молода была, красива, а тотъ взялъ да и женился на ней. Ну, и осталась вдова дворянка.

— И по сейчасъ подъ мраморнымъ памятникомъ на кладбищ лежитъ — вотъ какъ я его хоронила! А теперь — аминь. Восемь лтъ Лизавета свое добро продаетъ — и прола! — кричала Куфаева изъ-за спинъ женщинъ. — А выпить — выпила, не скрываюсь.